Наташа А. Сальникова
ГОЛОС
ВОДОПАДОВ
Copyright Natasha A. Salnikova 2011
Smashwords edition
Художник Владимир Александров
Abyssus abyssum invocat
in voce cataractarum tuarum.
Зло притягивает зло
голосом водопадов своих.
Псалм 42:7
1
Инга сидела в углу кровати, натянув покрывало до подбородка и наблюдала, как мужчина одевался. Он не был с ней груб, как другие, даже старался оставаться нежным, хотя сейчас не смотрел в ее сторону. Сделал дело и забыл. Они все забывали. Для них она не была человеком, а только бездушной куклой. Поиграл и ушел. Вычеркнул из памяти, не задумываясь, что кроме использованного тела, оставил позади растоптанную душу.
А что этот? Забудет? А вдруг поможет? Вдруг? Или получится, как в прошлый раз? Господи, если, как в прошлый раз, ей конец. Они же пообещали, а обещания свои выполняют. В тот раз мужик казался таким хорошим, таким сочувствующим. Задавал вопросы, хотел знать, как она здесь оказалась. Она все рассказала, не скрывая подробностей, и он пообещал помочь. Вышел из комнаты, а через несколько минут пришел Беркут.
Инга не хотела вспоминать о том, что было дальше, но трудно остановить машину, набравшую полный оборот. Остановить воспоминания, оставшиеся синяками на теле, шрамами на лице и руках. С левого глаза опухоль хоть и прошла, но ясность зрения не вернулась полностью. Избивание продолжалось пока она не потеряла сознание, а когда пришла в себя, то ее привязали к кровати и держали так два дня, чтобы подавить не только волю, но и желание жить. Потом три дня ее не трогали и даже приносили в комнату еду, чтобы привести «в рабочее состояние», как они говорили. Этот мужчина был третьим с того дня.
Инга вздрогнула, когда услышала его голос. Он молчал с того момента, как вошел в комнату. Как будто ему было стыдно за то, что находился здесь и за то, что делал.
- Как ты здесь оказалась? – спросил он. Уже полностью одет, руки засунуты в карманы джинс.
Она смотрела в его глаза, пытаясь угадать, что скрывалось за ними. Это провокация? Они хотят от нее избавиться? Потому что не понравилась кому-то? Второго «поучения» она не вынесет. Может стать следующей после Кисы. Вчера вечером в столовую, до ужина, им вынесли её напоказ. Мертвую, голую, всю в крови. Сказали, что ослушалась, обидела клиента, пыталась бежать. Плакали все, кроме Клеопатры. Она сказала, что завидует Кисе, потому что для нее все кончилось. Мало кто в тот вечер притронулся к еде.
Инге тоже хотелось умереть, только бы ее перестали будить среди ночи, чтобы подложить под очередного клиента. Только бы перестали издеваться и бить. Некоторые девочки заканчивали жизнь самоубийством и она пробовала, даже веревку из простыни скрутила, на шею надела и ... сняла. Мама ведь наверняка надеется, что дочка жива. Она верит, не может не верить. Верит и ждет. Инга не имела права умирать. Да и если честно, жить ей хотелось больше. Как не старался Беркут, волю к жизни в ней убить не смогли.
- Ты глухая?
Инга качнула головой и тут же слезы полились из глаз. Сама не ожидала. Ливанули в два ручья, перегоняя друг друга. Она закусила губу, чтобы не завыть. Если Беркут услышит, ей точно не дожить до утра.
Мужчина поморщился, но не сдвинулся с места, даже не вытащил руки из карманов. А Инга не могла успокоиться. Смотрела на его размытый силуэт и не вытирала слез, от которых покрывало становилось мокрым.
- Тебе воды дать?
Инга сглотнула комок в горле и вытерла слезы, только чтобы новый поток захлестнул глаза.
- Я домой хочу, - прошептала она. – К маме.
- К маме?
Мужчина мгновенье выглядел так, словно его ударило током. Инга натянула покрывало выше, оставляя только глаза. Зачем это сказала, дура? Он сейчас позовет Беркута.
- Ты сказала, что хочешь к маме? – мужчина вытянул одну руку из кармана и указал на Ингу. Она кивнула.
- Простите, - пробормотала, едва шевеля губами. – Не говорите Беркуту, пожалуйста.
- Черт, - мужчина посмотрел в пол, почесал затылок. – Ты знаешь, что меня самого прибьют за тебя?
Инга посмотрела на дверь. Кто-нибудь, возможно, стоит там, слушает. Она показала себя, как неблагонадежная и за ней присматривают.
- Сколько тебе лет? – спросил мужчина, снова посмотрев на нее.
- Двадцать три. Исполнилось.
Инга хотела добавить, около восьми дней назад, она потеряла отчет времени, но после этого бы уже не смогла сдержать рыданий. Восемь дней назад ее день-рождение и побои вместо подарка. Вкус собственной крови во рту, вместо торта.
Мужчина покачал головой.
- Где ты живешь? Жила? Где жила?
- В Брянске, - Инга шмыгнула носом и вытерла его покрывалом. Слишком много задает вопросов для провокации и выглядит слишком сконфуженно.
- У меня сестра в Брянске. Как тебя зовут? Сирена, это же не имя.
- Инга.
- Ты давно здесь?
Инга вскрикнула, когда в дверь постучали и посмотрела на мужчину напротив.
- Че надо? – рявкнул он.
- Просто проверяем, - голос Селезня.
- Пошел, знаешь куда? Я еще не кончил, мать твою!
- Извини, брат.
Инга не была уверена, что он ушел, но это ее не волновало. Мужчина напротив, с едва заметным брюшком, трехдневной щетиной и карими глазами с коротким ресницами хотел ей помочь. Он хотел ей помочь, Инга хотела в это верить.
- Ты давно здесь? – переспросил мужчина тише. Он подошел к кровати и сел на край.
- Недели три. Сбилась со счета.
- Кажется, что вечность?
Инга кивнула. Слезы снова побежали по щекам.
- Черт, надо это мне было, а? Я первый раз тут и вообще... Мне друг посоветовал, я не хотел еще. Ладно, не буду спрашивать, как ты сюда попала. Времени нет.
Мужчина встал и начал расстегивать брюки, вытаскивать только что заправленную рубашку.
Инга вжалась в стену, дыхание участилось, руки задрожали. Только не снова, только не сейчас. Не надо, пожалуйста.
Мужчина протянул к ней руку и Инга дернулась в сторону. Он покачал головой, но выражение его лица было таким, как будто ему стыдно. Мужчина встал, подошел к двери и отпер ее.
Инга закрыла глаза. Это конец. Сейчас он позовет Беркута и это будет конец. Она больше никогда не увидит маму, сестру или свой дом, или ...
- Мать вашу, весь кайф сломали! Мать вашу! Еще раз постучите, на хрен, бабки заберу назад! Поняли, козлы!
- Да, ладно мужик, - ответил Селезень. – Давай, отдери ее по первое число.
- Тока постучите еще, бля.
Мужчина закрыл дверь. Не на замок. Все получали инструкции перед тем, как войти в комнату. Запирать на замок и держать ключ при себе.
- Слушай, - сказал он, наклоняясь к уху Инги. – Я могу приключений на свою жопу найти, но у меня дочь чуть младше тебя... и мать. Короче, помоги тебе бог... И прости.
Он встал, долго смотрел на Ингу и ушел в туалет (в каждой комнате был отдельный), закрыв за собой дверь.
Инга не верила, что это произошло. Тупо таращилась на закрытую дверь туалета, переводила взгляд на незапертую дверь комнаты. Голубую с внутренней стороны, черную с наружной. Такую опротивевшую. Дверь через которую нельзя было войти или выйти без разрешения, без приказа, без толчка в спину. Ненавистную и притягательную, простую, деревянную, магическую дверь. Несколько минут Инга не могла шевельнуться. От неожиданности ожидаемого, от произошедшего, ее конечности словно свело. Казалось, даже легкие и сердце перестали выполнять свои функции. Она смотрела на дверь и ждала, когда та распахнется и ворвется Беркут с цепью в руках, с перекошенным злостью и предвкушением истязаний лицо. Никого не было. Дверь не открывалась, стояла тишина.
- Я не могу ждать дольше, - раздалось тихое из-за двери туалета, выводя Ингу из ступора. Она подлетела на кровати, схватила валяющиеся на полу трусы и шелковый, полупрозрачный пеньюар (все, что было из одежды), натянула их, задыхаясь от спешки, набросила на плечи покрывало и рванулась к двери. Она взялась за ручку, не решаясь повернуть ее. От страха и волнения кружилась голова и темнело в глазах. Тело тряслось неконтролируемо.
Это ее шанс, второй шанс и может быть, последний.
Инга сделала глубокий вдох, повернула ручку и потянула дверь на себя. Еще один вдох и шаг в коридор. Пустой коридор. Разве такое могло быть? Неужели ей повезло? Неужели повезло?
Справа по коридору столовая с ярко-желтыми стенами и рядами стульев и столов. Слева - холл и там выход на улицу. Ее комната первая при входе. Инга прикрыла дверь, задержав дыхание, и помчалась к выходу. Босые ноги неслышно опускались на потертый паркет. Что там впереди? Как далеко она может убежать в этой одежде в конце ноября?
Вот она дверь на улицу. Дверь на свободу. Выкрашенная черной краской, как стены. Инга обернулась до того, как дотронуться до двери и увидела расширенные от шока и неверия глаза Гадины, сидящей за стойкой с журналом «Хозяюшка». Молодая девка, кличку Гадина которой дали девушки, разводила клиентов по комнатам, выбирала их судьбу.
В коридоре, за спиной, раздался крик мужчины.
- Сбежала!
Кричал клиент Инги. Ему пришлось кричать, иначе бы сам попал в беду. А у нее был шанс.
До того, как Гадина пришла в себя, Инга толкнула дверь и вылетела под колючие струи дождя и порывы ледяного ветра. На секунду, от неожиданности, она потерялась в пространстве и задохнулась. Но в доме уже поднялась суматоха.
Инга понеслась к дороге, ноги вязли в грязи, но она даже не добежала до первого дерева, когда крики раздались за спиной.
- Остановись, дрянь! Сука! Лучше остановись! Ты мертвая!
От боли в ступнях, соскальзывающих с камней, натыкающихся на острые прутья хотелось кричать, от страха едва не терялся рассудок.
Дальше росли деревья, скрывающие с дороги бывший санаторий, ставший домом ужасов. Ветки валялись на земле, ветки цеплялись за волосы и корябали лицо. Инга не сразу поняла, что рыдает, но не останавливалась, не смотря на проклятия и топот за спиной.
Она не поверила, когда увидела дорогу, блестящий от дождя асфальт и фары далеко едущего автомобиля.
- Стой, сука! – Беркут задыхался слишком близко за ее спиной.
Инга побежала по дороге, навстречу автомобилю. Теперь ей все равно, теперь не осталось выбора. Теперь она лучше умрет, чем вернется туда, потому что если вернется, то все равно умрет. В этот раз точно умрет и ее обнаженное тело выставят перед всеми напоказ, как пример.
Фары ослепили и Инга приготовилась к столкновению, но его не произошло. Шины засвистели от резкого удара по тормозам и машина остановилась. До того, как Инга поняла, что произошло, чьи-то руки схватили ее.
- Отпусти ее, козел!
- Кто вы такие?
Мужской, незнакомый голос прозвучал рядом с ухом и Инга открыла глаза. Молодой мужчина держал ее за руку, недалеко от них стоял Беркут, сжимая любимую игрушку-цепь в руке. Селезень приближался к дороге, сгибаясь пополам от потери дыхания.
Молодой человек, что держал Ингу за руку, отпустил ее, рванулся к машине и, до того, как Беркут достиг их, вернулся назад, вытянув перед собой двуствольное ружье.
Беркут остановился, его красивое лицо перекосилось от ярости.
- Это не твое дело! – прорычал он. – Отпусти ее и убирайся.
Молодой человек передернул затвор и поднял оружие выше, в тоже время делая шаг вперед, чтобы Инга оказалась за его спиной. Дождь хлестал безжалостно, ветер пронизывал насквозь. Ингу так трясло от холода и страха, что она не была уверена, что сможет еще долго держаться на ногах. Ей было все равно, что произойдет дальше, она хотела спрятаться от этого дождя и холода.
- Я даю вам шанс убраться с моего пути, - сказал парень. Вернее он кричал, чтобы перебить шум дождя, но только для этого. В тоне его голоса было спокойствие и уверенность.
- Сука, мы же тебя найдем и уроем! – проорал Беркут.
- Раз!
- Ты че! Ты не понял? – Беркут, казалось, не мог поверить, что кто-то не только не боится, но и угрожает ему.
- Два!
- Мы тебя найдем, козел! Отпусти ее!
- Три!
Дождь заглушил выстрел, но Инга закрыла уши руками, словно в ее голове произошел взрыв. Беркут стоял и таращился на незнакомца широко открытыми глазами. Инга никогда не видела его таким, мокрым и жалким. Рядом с ним остановился Селезень, а кто-то из шестерок, имени которого она не знала, орал и держался за плечо. Дождь смывал кровь с его пальцев. Беркут сделал шаг и остановился.
- Следующим выстрелом я снесу тебе башку, - сказал незнакомец.
Селезень сделал шаг назад. Ее светлые, почти белые волосы закрывали один глаз.
- Иди в машину.
Раненный продолжал кричать. Он вытянул вперед вымазанную красным руку, но дождь тут же смыл кровь.
Инга не двинулась и молодой человек повернулся к ней, и приказал громче.
- В машину!
Инге словно выстрели под ноги, она подскочила на месте, а потом бросилась в салон. Закрыв дверь, она перекрыла звуки снаружи. Только дождь колотил по стеклу и размытый силуэт незнакомца, спасшего ее, двигался спиной к месту водителя. Он сел, захлопнул дверь, бросил ружье на заднее сиденье и нажал на газ. Машина рванулась вперед и тюремщики Инги едва успели отскочить в стороны, чтобы не попасть под колеса.
2
В машине играла иностранная музыка. Молодой человек выключил радио и повернул ручку кондиционера. Инга почувствовала на коже почти горячий воздух. Она проникла до нитки в тоненьком халатике и покрывале, но тепло было таким приятным, таким необходимым, что она едва снова не заплакала. Теперь от счастья. Конечно, она все еще дрожала и ступни горели от боли, но ощущение безопасности и свободы было слишком велико, чтобы думать об этом. Свободна, Свободна, кричало ее сознание и Инга, все таки, разрыдалась. Страх, радость, боль, триумф, все эмоции выплеснулись со слезами. Молодой человек не останавливал ее, не пытался успокоить или сказать нужных слов, вроде все будет хорошо. Машина ехала по дороге, дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники метались из стороны в сторону, как сумасшедшие, а Инга сотрясалась от слез. Когда горло стало саднить и живот заболел, она начала успокаиваться. Сначала перешла на всхлипы, потом сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоится совсем.
- На заднем сиденье лежит моя рубашка. Она не очень чистая, но сухая, - сказал парень.
Инга посмотрела на него. На своего неожиданного спасителя, благородного рыцаря с большой дороги. Он не был красавцем, обычный облик настолько, что легко затеряется в толпе, но в котором видишь все родное и знакомое. Человек, который чем-то похож и на твоего соседа, и на друга, и на брата. Слегка удлиненное лицо, широковатый нос, узкие губы и прямые, русые волосы. На нем была парка и джинсы, на безымянном пальце левой руки кольцо из белого металла с красным камнем. Парень смотрел на дорогу, не на Ингу. Он, казалось, даже забыл о ней, о чем-то сосредоточенно размышляя. Хотя, как можно было ее забыть, когда она так ревела.
- Спасибо, - сказала Инга. – Вы спасли мне жизнь.
Парень коротко взглянул на нее.
- Переоденьтесь, заболеете. Я заметил, что вы босиком, но обуви у меня нет, к сожалению. Даже носков.
- Это я переживу. Спасибо.
Инга достала с заднего сиденья рубашку в клетку и сбросила мокрое покрывало на пол. Стянув пеньюар, бросила его туда же. Она стеснялась своего голого тела, несмотря на то, что эти три недели провела почти без одежды, но незнакомец не смотрел на нее, да и выбора не было. Она натянула рубашку, рукава которой оказались слишком длинными и закуталась в нее не застегивая. Ей сразу стало тепло и, как Инга не старалась, слезы снова полились из глаз. На самом деле, все кончилось. Она сбежала и ее спасли. Она сбежала и ее спасли. А значит скоро дом. Боже, скоро дом.
- Я так благодарна , вы не можете себе представить. Эти люди убили бы меня. Даже если бы не убили, я бы не продержалась долго. Долго никто не задерживается там.
- Где там и кто они? - спросил парень.
Инга вытерла слезы рукавом рубашки.
- Рабовладельцы в доме ужасов.
- Кто? – парень повернул к Инге удивленное лицо и снова вернулся к дороге.
- Они похищают девушек из разных городов, привозят сюда и заставляют, - Инга проглотила комок в горле. Ей трудно было говорить об этом, стыдно и больно, но, в тоже время, хотелось. Хотелось рассказать все и немедленно. Хотелось выплеснуть из себя все ужасы этих дней, как сгнившие продукты из холодильника. – Они продают девушек для секса.
- Без вашего желания?
- Они избивают и грозят убить, если откажемся. Некоторых убили.
- Это же, - парень помолчал. – Я слышал о таком, но не думал, что есть на самом деле. Значит вас похитили? Как?
- Просто, как большинство. По глупости и наивности. Повелась на объявление о работе в Москве, новому ресторану требовались официантки. До двадцати пяти лет, симпатичные. Мне было двадцать два, говорили, что симпатичная и я давно мечтала переехать в столицу. Позвонила, мне задали вопросы, пригласили на интервью в офис. Я сказала маме об этом, она отговаривала, а потом попросила быть осторожной, когда я заявила, что пойду. Я думала, что она просто не хочет, чтобы я уезжала ну и она всегда так говорила вообще, как все мамы, наверное. Я была уверена, что со мной ничего плохого произойти не может. Нарядилась, как дура, юбку короткую, каблуки. Отправилась туда. Меня пригласили в квартиру. Там было два молодых человека, они закрыли дверь, когда я вошла и тут же схватили меня, заткнули рот и стали.., - Инга не могла произнести слово насиловать, хотя именно это и случилось. Она помнила ощущение нереальности, которое охватило все ее существо в тот момент. - Я даже не поняла ничего, даже закричать не успела. А потом мне вкололи что-то и очнулась я уже в доме, - Инга замолчала. Она помнила все, словно это было вчера и знала, что никогда не забудет, как бы не хотелось. Первый раз она рассказывала свою историю. В доме ужасов им не разрещали общаться. И сейчас она не могла остановиться, хотела, чтобы этот молодой человек знал, она оказалась у очень, очень плохих людей. Людей, для которых чужая жизнь не значила ничего. Она хотела дать ему понять, что он для нее сделал. – Мне сказали, что теперь я на них работаю. Сказали, что если буду плохо обращаться с клиентами или попытаюсь бежать, меня убьют.
- Вы пытались?
- Комнату, где я жила, всегда запирали и выводили нас есть или еще зачем, только под конвоем. Окон в комнате не было или были, но их заколотили. Нас били за малейшую оговорку. Я пыталась говорить с клиентами. С первыми клиентами. Говорила, что меня похитили, что хочу домой, но они только смеялись и начинали издеваться. Один натравил на меня Беркута, когда я попросила о помощи. Клиентам можно было делать с нами все, что захотят, поэтому этот притон пользуется такой популярностью и стоит, наверное, не дешево. Это было ужасно, не знаю, как я не сошла с ума. Думала, убежать невозможно.
- Сегодня вам кто-то помог?
- Да. Боже, я надеюсь с этим человеком ничего не случится. С клиентов берут клятву за неразглашение или что-то в этом роде. До сих пор не могу поверить. Я уже думала, что умру там.
- Как вас зовут?
- Инга.
- Красивое имя. Меня Алман. Как дедушку.
Инга кивнула. Ее спасителем был молодой человек по имени Алман, случайно проезжающий по мало оживленной дороге. И случайно у него было при себе ружье. Охотничье ружье, насколько могла судить Инга. Двуствольное, тяжелое, что лежало сейчас на заднем сиденье.
- Вы можете отвезти меня в милицию?
- Милицию? – парень спросил так, словно эта очевидная мысль не приходила в его голову. – Конечно. Только тут поблизости нет участка. Я даже не знаю куда ехать сейчас. И такой ливень. Еще я домой тороплюсь. Давайте я завтра вас отвезу. Завтра мы отправимся в милицию. Вы можете у нас переночевать, ванную принять. У меня мама дома, отец, сестра. Вы отдохнете и будете в безопасности.
- Мне бы не хотелось напрягать вас.
- Да вы что! Мы любим помогать людям. А вы... Вы прошли через такое. Я даже не знаю, что сказать. Ужасно. Это просто ужасно. У вас есть семья?
- Мама и сестра. Сестра старшая, уже замужем, переехала в Новосибирск жить. Папа умер три года назад. Мама сейчас совсем одна, - Инга снова вытерла слезы. Каждый раз, когда она вспоминала маму, то чувствовала невероятную боль в сердце, представляя переживания той и одиночество. Чувствовала себя виноватой за все произошедшее. Если бы головой думала, дура доверчивая, слушала мать, ничего бы не случилось.
- Вы кушать хотите?
- Нет.
Инга даже думать не могла о еде. Она привыкала к мысли о свободе, к мысли, что все закончено, как животное, выпущенное из клетки. И, возможно, она сможет вспомнить, где находился притон и всех девочек освободят. Как она хотела посмотреть на Беркута, когда на него oденут наручники и плюнуть в его самоуверенное, жестокое лицо. Как бы ей хотелось, чтобы он оказался на ее месте.
- Это ужасно, - пробормотал Алман едва слышно. Он смотрел на дорогу, руки сомкнуты на руле. – Это ужасно. И много девушек в этом жутком месте?
- Последний раз я видела девять. Вчера. Но, как говорят, у нас большая текучесть кадров, - Инга горько усмехнулась, потом вздохнула.- Девочки заканчивают жизнь самоубийством. Их убивают за нарушения. Потом привозят новеньких и по кругу. Доверчивых идиоток пруд пруди.
- И главный кто? Тот орел на дороге?
- Вы правильно заметили. Орел. Его кличка Беркут. Он просто маньяк. Очень жестокий и, по моему, ему нравится мучить. Меня они назвали Сирена и никогда не спрашивали настоящего имени. Сказали, ты такая красивая, черные глаза и черные волосы. Похожа на Сирену.
Инга расслабилась от тепла, от шума дождя, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Она чувствовала себя в безопасности.
- Не могу поверить, что вырвалась, - пробормотала она. – Я жила там, как во сне. Притворялась, что весь этот кошмар происходит не со мной.
- Вас ... били?
- Много раз.
Инга поразилась, как легко у нее выходило рассказывать обо всем, отвечать на вопросы. Словно ее спросили, не угощали ли вас семечками? И она хотела спать. Голова стала тяжелой, веки отказывались открываться, тело расслабилось. Она ни разу не проспала целую ночь за эти недели.
- Какое сегодня число? – спросила она, зевнув.
- Двадцать девятое ноября.
- Я пошла на интервью шестого.
- Вы можете поспать, нам еще минут пятнадцать ехать, - сказал Алман. – Все будет хорошо. Я не дам вас в обиду.
Для Инги последние слова прозвучали словно издалека, приглушенно, она поблагодарила в ответ, но перед глазами уже плавали голубые и желтые спирали. Она проваливалась в сон, как в глубокий колодец и, первый раз за эти три недели, в спокойный сон. Она знала, что теперь, когда ее разбудят, никто не упадет сверху, до того, как она проснется до конца.
3
- Инга. Инга? Мы приехали.
Она вздрогнула и открыла глаза, ожидая Селезня, Беркута и очередного толстопуза, расстегивающего штаны, но вместо них увидела лицо незнакомца, спасшего ее. Как его звали? Алан? Нет, Алман. Его звали Алман. Странное имя для парня с русыми волосами и серо-зелеными глазами. Как дедушку, сказал он, хотя она и не спрашивала.
Дождь уже кончился, а может быть кончился давно в этой местности, куда они прибыли. Алман сидел в машине и смотрел на нее. Дверца с его стороны была открыта. Инга посмотрела на улицу и увидела стену леса перед собой. Слева стояло строение, похожее на сарай. Двери с редкими досками покосились, к стене прислонены грабли и пара лопат.
С правой стороны стоял дом. Довольно большой, деревянный, крашенный коричневым, с окнами завешенными белыми занавесками. Дом, как дом, ничего особенного. Стоял обособленно от города или деревни, судя по всему.
- Можно выходить, - сказал молодой человек с простым лицом и необычным именем.
Придерживая рубашку одной рукой, другой рукой Инга открыла дверцу и вышла из машины. Боль от ступней стрелой пронеслась по телу, ветер тут же подхватил мокрые волосы и забрался под рубашку. Зубы Инги стучали от холода, пока она шла в дом, а от боли хотелось выть. Она старалась наступать не на всю ступню, а только на внешнюю сторону стопы, хотя облегчения от этого было незначительное.
Внутри дома пахло сдобным тестом, лежали полосатые дорожки на полу, стены оклеены обоями в цветочек. Почти, как у меня, думала Инга. Она снова плакала, не могла сдержаться, но теперь уже от счастья.
- Можно мне позвонить маме? – спросила она, сглатывая слезы.
- О, - Алман покачал головой стыдливо. – У нас здесь нет телефона, слишком далеко от линий. Но завтра мы выедем в город, полчаса отсюда. Называется «Тихая река». Это маленький городок, но там есть участковый милиционер и телефон.
- Боже, как я вам благодарна, - Инга повернулась к Алману и обняла его. Он напрягся, как будто этот жест мог сделать больно и Инга отступила. За ее спиной раздались шаги и лицо Алмана снова изменилось, но Инга не могла определить, что оно значило. Она отвернулась от парня и увидела перед собой пожилую женщину. Одета в розовый махровый халат и белые тапочки. Рыжие волосы коротко подстрижены, на глазах очки. В руке она держала вымазанную в муке скалку. Лицо женщины казалось добрым, хотя она и не улыбалась.
- Это Инга, мама. Она сегодня переночует у нас.
Женщина оглядела гостью с ног до головы, потом посмотрела в глаза и улыбнулась.
- Конечно, - сказала она. И никаких вопросов о том, что девушка странно выглядит, почти раздета, что ноги ее вымазаны в крови, лицо исцарапано, первый раз в доме, но остается ночевать. Словно ничего удивительного в этом не было и происходило каждый день. Но Инга решила не задаваться вопросами, не в той находилась ситуации.
- Мама, - голос Алмана изменился едва уловимо. В нем появилась странная твердость, как будто мать спорила с ним, хотя и не сказала ни слова и не показала жестом противостояния. – Мама, Инга будет спать в нашей пустой комнате.
Он сделал ударение на слово пустой и Инга хотела знать, что это значит и почему улыбка матери дернулась, практически исчезая, до того, как появится вновь и глаза прищурились.
- Инга сейчас пойдет в ту комнату, мама. И, наверное, она будет благодарна горячему ужину.
- Ой, нет, нет, я не голодная, - Инга повернулась к Алману. Он кивнул.
- Я уверен у мамы уже готов ужин, так что ничего страшного.
- Да, конечно, - сказала мать. Инга не знала эту женщину, но ей показалось, что мать недовольна (а почему бы ей быть довольной?), хотя продолжала улыбаться и взгляд оставался тот же.
- У меня в багажнике продукты, - сказал Алман матери и повернулся к Инге. - Идем, - сказал он, направляясь в глубь темного коридора и махнув рукой. Инга последовала за ним мимо кухни, где заметила за столом пожилого мужчину, который не обратил на нее внимания, читая газету. Следующей комнатой была гостиная, в которой Инга увидела рыжий затылок человека, сидящего в кресле перед телевизором. Двери следующей комнаты были закрыты и Алман остановился перед ней. Он вытащил из кармана ключ и вставил в замок.
Ингу словно ударило током, она сжала кулаки и сделала шаг назад. Дверь ее комнаты-тюрьмы открывалась и закрывалась на ключ.
Алман не мог знать, что творилось в ее голове и не заметил ее состояния. Он толкнул дверь, вытащил ключ из замочной скважины и протянул Инге. Она вытянула раскрытую ладонь и с изумлением наблюдала, как кусочек металла касается ладони. Она свободна. Она может входить и выходить тогда, когда хочет.
Алман вошел внутрь комнаты, щелкнул выключателем и яркий свет на мгновенье ослепил Ингу.
- Заходи, - позвал парень.
Она с трудом оторвала взгляд от ключа, зажала его в руке и ступила в комнату, которая оказалась совсем не пустой, как она успела себе представить. Там стояла односпальная кровать, аккуратно заправленная голубым покрывалом, на деревянном полу такая же полосатая дорожка, как в коридоре, на стене традиционный ковер. Возле окна, плотно завешенного голубыми шторами, стоял деревянный стол и пара стульев. И хотя другой мебели в комнате не было, она все равно выглядела уютно, по домашнему. Инга смотрела на кровать, на которой могла спать столько, сколько хотела. Наверное. А завтра она проснется сама, и отправится звонить маме.
- Моя сестра кажется такого же сложения, как вы. Я возьму у нее кое что из одежды.
Инга повернулась к Алману.
- И принесу бинты и йод, - он указал на ее ноги. – Если захотите, можете принять душ.
- Я даже не знаю, как благодарить вас.
Алман улыбнулся, первый раз за все время.
- Пойду посмотрю, что мама приготовила на ужин. Скорее всего суп с галушками. Вы любите суп с галушками?
- Очень, - сказала Инга, вспоминая недоваренные, холодные макароны и горелую картошку, что ела в притоне. В доме ужасов. В первый раз ее вырвало, а потом ничего, привыкла.
Алман кивнул и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Инга прошла к кровати, села, уперевшись на руки за спиной и смотрела по сторонам, пока Алман не вернулся с тарелкой дымящегося супа. Он постучал предварительно, от чего Инга подпрыгнула на месте и, войдя в комнату, поставил суп на стол, рядом положил ложку и два ломтя хлеба. Пожелал приятного аппетита и вышел, пообещав немедленно вернуться. Инга услышала высокий девичий голос, но не могла разобрать слов, да и не пыталась. Она накинулась на суп, торопливо проглатывая его и почти все доела к тому времени, когда Алман зашел в комнату последний раз за вечер, с чистой одеждой уложенной в стопку, сверху которой лежал рулон бинтов, небольшая бутылочка йода и вата, упакованная в пакетик.
- Тут все, - сказал он. – Ванная и туалет по коридору налево. Белая дверь, я оставлю ее открытой.
- Спасибо огромное, - сказала Инга, проглатывая суп.
- Не за что.
Алман потоптался в пороге, словно хотел сказать еще что-то. Инга терпеливо ждала, задержав дыхание. Она ждала, как он скажет, что теперь за все нужно расплатиться. И платить лучше собой.
- Спокойной ночи, - сказал парень и вышел из комнаты.
Инга выдохнула и закрыла глаза. Просто добрый и заботливый молодой человек, ей небывало повезло сегодня. Бескорыстно помогает, а она... Сможет ли она доверять кому-то после всего? Сможет ли доверять мужчинам?
Суп согрел изнутри, но желудок, возмутившийся, как только в ноздри проник запах еды, сейчас просил еще. Инга уговорила себя не думать ни о чем сегодня, открыла глаза и доела все, что осталось в тарелке, вытерев дно кусочком хлеба. Потом она проверила одежду и обнаружила там, помимо спортивных штанов и футболки, еще белые, судя по всему новые, трусы, носки и, на самом дне, махровое полотенце. Инга повесило полотенце на плечо, подхватила одежду, а также бинты с йодом и открыла дверь.
Коридор пустовал. Из гостиной доносился звук включенного телевизора. По видимому вся семья была там, потому что нигде больше в доме свет не горел. Инга, на носочках, чтобы не привлекать внимания, прошла в ванную и усевшись на край керамической ванны, рассмотрела ступни. Они были изрезаны и исцарапаны. Инга представила, как больно будет принимать душ и смазывать порезы йодом. Только разве эта боль могла сравниться с той, через которую она прошла? Никогда. Это боль будет даже приятной, потому что эта боль во имя спасения.
Инга оглядела ванную, ничем не отличающуюся от тысячи других, хотя дом и находился в явном отдалении от цивилизации. Белая плитка, белая раковина, круглый коврик. Инга залезла в ванну и включила горячую воду так, что та едва ли не обжигала кожу и закрыла глаза, ощущая, как тепло разливается по телу, как расслабляются мышцы, как мир и покой входят в сердце.
Когда Инга вышла из душа и вытерлась полотенцем, она промазала порезы йодом, сжав зубы, чтобы не завопить, когда от боли едва ли не зашевелились волосы, и перемотала ступни бинтами. Одежда ей оказалась впору, словно для нее специально куплена. До того, как выйти из ванной, Инга посмотрела в зеркало. Отек с левого века сошел полностью, но глаз оставался красным в углу, от лопнувших капилляров. На щеке остался слабый намек на синяк, вся кожа в мелких царапинах от веток и на лбу шрам, оставленный цепью Беркута.
Инга вздохнула и вернулась в комнату. Грязной тарелки не было, значит кто-то, скорее всего Алман, побывал в комнате и забрал посуду.
Инга аккуратно сложила покрывало и положила на стул. Пижаму ей не дали, а потому она выключила свет и решила спать в том, в чем была. Хотела сначала закрыть замок, но подумала, что хозяева могут обидеться и не стала этого делать.Она приоткрыла дверь, посмотреть не легли ли они спать и услышала приглушенный разговор. Говорил Алман. Инга хотела закрыть дверь, подслушивать не правильно, особенно подслушивать разговор между людьми спасшими тебе жизнь, но по первой же фразе поняв, что говорили о ней, задержала дыхание и, переборов стыд, стала слушать.
- Ей нужна помощь, мама, - сказал парень. Твердо, хотя и говорил вполголоса, явно опасаясь, что гостья услышит.
- Это очень странная ситуация, - ответил женский голос. Конечно мать.
- Я хочу, чтобы она осталась.
- И она осталась, но как ты дальше представляешь себе все это?
- Братец рехнулся, - этот голос был молодой, даже юный. Девушка, сестра Алмана, скорее всего была моложе Инги.
- Прекрати, - ответил ее брат. – Говори тише.
- Да пошел ты!
- Мама, она нарывается.
- Вы оба перестаньте. Я не знаю. Не знаю.
- Мама, я тебя когда-нибудь просил о чем-нибудь?
- Много раз, - ответила женщина.
- О серьезном?
- Отец, а ты что молчишь?
- А? – мужской голос казался потерянным.
- Как всегда, летает в облаках, - женщина была недовольна.
- Мама, пожалуйста, - в тоне голоса парня послышалась мольба.
- Ты ставишь меня в странное положение, сын.
- Мама.
- Ладно, я не хочу об этом говорить сейчас. Пусть будет, а там посмотрим.
Разговор казался законченным и Инга закрыла дверь. Постояла еще в раздумье, закрывать или нет на ключ и, оставив эту идею, прошла к кровати. Она дотянула одеяло до подбородка и лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам за дверью. В комнате стояла абсолютная темнота. За окном не было фонарей и даже луна спряталась за тучами, чтобы не беспокоить отходящих ко сну людей случайным взглядом. Телевизор в комнате рядом продолжал работать и Инга слышала тихие голоса. Они продолжали говорить. Или спорить.
Инга была благодарна за спасение и как же ей было стыдно, что из-за нее этот парень оказался в такой ситуации, что приходится спорить с родителями. Вернее он спорил только с мамой, но разве этого мало? Однако, чувство вины быстро ушло на второй план, уступая место эйфории. Ее похитили и отдали в сексуальное рабство, но она сумела вырваться, сумела избежать участи тех, кто никогда не сможет покинуть тот проклятый дом. Конечно, мысль об этом омрачала нахлынувшую радость и празднество, предстоящую встречу с мамой и возвращение к нормальной жизни, но Инга верила (хотела верить во всяком случае), что сможет положить конец существованию санатория в лесу. Дому ужасов. Берткут, Селезень или как там были их настоящие имена, а также все их шестерки, включая Гадину, заплатят за страдания, что принесли другим. Им, конечно, не пережить всего ужаса, унижений и боли, что сами доставили своим пленницам, но достаточно, чтобы их засадили за решетку, а если судьбе будет угодно (если бы Инга продолжала верить в судьбу), то мучений им не избежать. А она хотела, чтобы они помучились, хотя раньше представить не могла, что пожелает такое даже своему врагу.
Инга разглядывала темноту, к которой отказывались привыкать глаза, представляя, что будет дальше. Как она отправится завтра в милицейский участок и расскажет все об ужасах притона. Kак они отправят наряд по горячим следам, на случай, если те испугаются и решат закрыть точку. Как она будет звонить маме и голос той. Недоверие сначала, обезумевшая радость затем. Инга уже видела свой подъезд, который так ненавидела всего несколько недель назад и который казался таким родным сейчас. Она представляла, как войдет в их с мамой трехкомнатную квартиру, кажущуюся пустой после отъезда Лены. Как ляжет на любимую кровать и обнимется с любимым коричневым медведем, глядя в окно, на верхушку тополя. А ведь ей хотелось оставить это позади, броситься на манящие огни большого города, как говорили по телевизору. Испытать круговорот столичной жизни на собственной шкуре. И она испытала на собственной шкуре, только нечто иное. То, о чем говорят в новостях и то, что кажется никогда не может случиться с тобой. Но Инга верила, что сможет обо всем забыть. Может быть, кому- то из девочек понадобится терапия, может быть, некоторые даже попадут в специальные заведения для лечения пост травматического синдрома, но только не она. Она сильная и сможет, сможет забыть. Начать жизнь сначала. Зализать душевные раны, как кошка, закрыть глаза на те, что остались на теле и просто жить, как девушка двадцати трех лет, закончившая институт по специальности экономист. Новая работа, новые друзья и старый город, такой притягательный сейчас.
Инга закрыла глаза. Постепенно звуки за дверью затихли, окутывая дом подобной темноте тишиной и Инга стала погружаться в сон. Медленно. Как трусливый пловец погружающийся в холодную воду, периодически выскакивая на поверхность, чтобы сделать задыхающийся вдох. Словно боясь при пробуждении обнаружить, что все это был только сон, рожденный ее обессиленным воображением. Но усталость брала свое и Инга медленно, но верно, позволила ей забрать себя в страну забытых страхов. В страну розовых слонов и фиолетовых зайцев.
4
Крики. Кто-то кричит. Крик боли. Агонии. Женский голос. Женщина кричит в смертельной агонии.
Инга распахнула глаза и села. Мертвая темнота и тишина. Никаких звуков, даже тиканья часов или далекого урчания машин. Ничего. Где она находится? Что происходит? Перед глазами возникали лица мучителей, но память толчками вернула события прошедших часов. Она не в доме ужасов. Она сбежала и ее спасли. Она в доме семьи, что приютила ее на одну ночь и ей ничего здесь не угрожает.
Инга отбросила одеяло, спустила ноги с кровати и на ощупь подошла к стене, где, по памяти, находился выключатель. Она нашла его, подняла вверх и зажмурилась от света.
Когда глаза адаптировались, она увидела стол, два стула, кровать и ковер на стене. Ей не приснилось, ее действительно спасли и она действительно ночевала в доме благородного человека по имени Алман. Тогда кто кричал? Такое ощущение, что кричали в доме. Здесь. Сон? Ей приснился сон?
- Ну, конечно сон. Кошмар.
Инга вздохнула с облегчением, хотя облегчение это было ненастоящим. Сколько она будет вот так просыпаться от кошмаров, пытаясь сообразить, где находится? Она не хотела думать об этом сейчас, выключила свет и вернулась в кровать. Ночью похолодало, но одеяло сохранило тепло и теперь мгновенно согрело начавшее дрожать тело.
Ей приснился дом в лесу с его кошмарами. Крик девочки, которой не повезло с клиентом. Очень, очень не повезло с клиентом.
Инге там очень не повезло только однажды. Худощавый мужчина, со впалыми щеками и большим носом, казался беспомощным и стеснительным. До того, как привязал ее к кровати. Инга была уверена, что второго такого раза не выдержит. Что умрет не только от боли, но от невозможности дать отпор, от безвыходности, стыда, от осознания того, что жизнь ее не стоила ничего. От сознания того, что попав в этот дом она перестала называться человеком.
- Хватит!
Инга ударила кулаками по кровати, перевернулась на живот и уткнулась лицом в пахнущую влажностью подушку. Забыть, забыть, забыть. Все это позади. Нет, не позади. Этого никогда не было, никогда не было, никогда не было!
Инга повторяла и повторяла эту фразу, пока та стала глухой, скомканной и блеклой от возвращающегося сна.
- Крик был в доме, - пробормотала Инга до того, как уснуть. – Кто-то кричал здесь.
5
Антон посмотрел на аккуратно уложенные вещи в чемодане и закрыл крышку. Все готово, можно ехать. Он не был уверен, что принимает правильное решение. Не был уверен, что перемена обстановки поможет излечиться от нахлынувшей депрессии, но выхода другого не видел. Все говорили, что ему нужно забыть обо всем. Что если он не хочет идти к психотерапевту, ему нужно уехать. Это было сродни давлению, что он испытывал постоянно на работе, только во благо ему самому и он согласился. Почему нет, в конце концов? Что потеряет? Он все равно не сможет больше думать ни о чем. На работе он уже не помощник, а в повседневной жизни только мешал всем существовать в рамках установленной рутины. Никто не возражал посочувствовать ему, побыть с ним пару дней и подставить жилетку для потока слез, но никто не собирался посвятить ему жизнь, забыв о себе и своих делах. А вот бабушка, она всегда ему рада. Она даже не обижается на то, что он забывает звонить в праздники. Или обижается? Наверное, обижается, ведь, когда он сказал, что приезжает, она стала отговаривать. Потом просить не приезжать, уверять, что будет скучно, что он не выдержит. Она даже звонила матери и просила ту повлиять на Тошечку, не пускать его в этому глухомань.
Антон прошел в ванную, проверил все ли взял. Бритва, зубная щетка, любимая пластиковая расческа с острыми зубьями. Все уложил в чемодан. Хотя, если что забудет, то всегда может купить. Тихая Река хоть и маленький городок, деревня скорее всего, но цивилизация, наверняка, добралась и до туда. И что-то, а зубную щетку найти можно. В отдельную сумку уложил ноутбук, после долгого раздумья. Вдруг нужно будет проверить, что-то по работе? Хотя он собирался уйти от цивилизации, но ситуации бывают разные. А документы суда он заставит себя не пересматривать. Может быть.
Антон проверил все комнаты, на предмет выключенных лампочек и плит, а потом вернулся в гостиную, подхватил чемодан с сумкой и направился к двери. Вспомнив, что забыл о традиции, поставил чемодан в коридоре и посидел на нем несколько секунд, до того, как выйти из квартиры. Он уезжал один. Ася напрашивалась в провожатые два дня назад, а потом они поссорились из-за его желания побыть одному и она не приехала. Это и к лучшему, она все равно не могла или отказывалась понимать, что произошло. А значит не могла или отказывалась помогать ему.
Такси уже ждало внизу и водитель помог забросить чемодан в багажник. Сев на заднее сиденье Антон повторил, что отправляется на Ленинградский вокзал и открыл журнал ОК, забытый кем-то из предыдущих пассажиров.
Он усердно пытался сконцентрироваться на фотографиях знаменитостей, половины которых не знал, но мозг отказывался работать в заданном направлении. Ты убил ее, повторял мозг. Ты убил, убил ее.
Антон закусил губу, закрыл глаза и покачал головой. Он так рехнется. Может быть, ему не к бабушке надо ехать, а лечь в психушку? А что? Вполне вероятно. Возможно у него не самоопределенная депрессия, а какой-нибудь излечимый только электрошоком психоз. Травма. Может быть, он никогда не избавиться от этих мыслей, от чувства вины.
- Эй, парень? С тобой все нормально? – спросил водитель.
Антон открыл глаза и посмотрел на него в зеркальце заднего вида. Лет сорок пять, усатый, в очках, неопределенной национальности. А может и определенной, но для Антона сейчас все были на одно лицо. Лицо убийцы. Лицо мерзавца из-за которого погиб невинный ребенок.
- Нормально, - сказал Антон. – Голова что-то разболелась.
- А. Ты куда едешь?
Антон не знал, почему водителю такси интересно куда направлялся клиент, не знал интересно ли на самом деле тому или он просто так спросил, для таксистного приличия, но ответил.
- К бабуле. В провинцию.
- Это хорошо. Бабуль надо навещать. Это очень хорошо, я тебе так скажу. А то сейчас такая молодежь пошла, стариков своих не помнят. Только хотят, чтобы те померли скорее, я тебе так скажу. Может квартиру оставят или денег каких. Представляешь?
- Представляю, - послушно согласился Антон. Он бы согласился на что угодно, даже на инопланетную тарелку летящую за окном, только бы водитель оставил его в покое. Хотя, вторая мысль объявила, что оставлять в покое его не надо. Ведь пока водитель говорил, он не думал, не вспоминал.
- Как давно ты водителем работаешь? – спросил Антон и начал слушать, очень внимательно слушать, о трудном и благородном труде московского таксиста.
Автомобиль остановился на площади трех вокзалов. Вытащив из багажника чемодан, Антон направился в здание Ленинградского неторопясь. До отправки электрички оставалось полчаса, билет он взял заранее и не волновался опоздать. Он все делал неторопясь последний месяц, просто потому что устал. А может быть и не устал, но у него совершенно отсутствовала энергия, желание, что-либо делать. Каждый день проходил, как по принуждению. Он вставал, потому что было нужно, поэтому же ел, из-за этого шел на работу и общался с людьми. А все, что он хотел, это спать. Спать ночью и днем и никогда не просыпаться.
Поезд стоял на платформе и Антон сел в вагон, тут же уставившись в окно, разглядывая людей за ним.
- Милок, с тобой свободно тут?
Антон не хотел отворачиваться от окна, но так было надо. Его спросили, он же милок, так что требуется отвечать. В проходе стояла старушка, лет восемьдесят на вид, с двумя узлами в руках. На полу, перед ней, клетчатая сумка. Глаза старушки, голубые и водянистые, пытливо разглядывали Антона.
- Свободно, - сказал он, стараясь не показать раздражения. Как-то внезапно апатия сменилась раздражением. Если бы мать не настаивала, он бы поехал на машине и никаких попутчиков. Но она говорила, что в своем состоянии (которое он тщательно, но безуспешно скрывал от нее), ехать на машине такой долгий путь опасно. Что она места себе не будет находить и он же не хочет, чтобы у нее, от волнения, что-нибудь случилось с сердцем? Он не хотел.
А старушка, между тем, продолжала смотреть. Антон встал и, без комментариев и просьб, закинул на верхнюю полку сумку попутчицы и узел, который она ему протянула.
- Спасибо, милок, - сказала старушка, опускаясь на сиденье с тяжелым вздохом и подтягивая себе под ноги еще одну сумку. – Ох, устала я. Суета в этой Москве, а надо. У меня тут дочка живет, навещала. На работе сейчас дочка, проводить не смогла. Но она хорошая, ага. Добрая дочка.
Антон снова смотрел в окно, но повернулся к старушке, когда та замолчала. Он почувствовал ее взгляд.
- А тебя беспокоит, что-то, милок.
- Да, нет, бабушка. Устал просто.
- Э, нет. Раису не проведешь. Я может старая, да дурная кажусь, а все насквозь вижу. Грызет тебя вина за что-то.
Антон поморщился невольно. Еще этого не хватало. Он ненавидел психологов, особенно добровольных и непрошеных, в образе невинного вида старух. Но он тут же улыбнулся, это ведь могла быть его бабуля.
Рядом приземлился тучный, пахнущий луком и сигаретами мужик. Он тут же развернул газету и уставился в нее.
Лучше бы я поехал на машине, подумал Антон.
- Давай погадаю я тебе, - сказала старуха.
Антон покачал головой. Еще этого не хватало. Позолотить ручку не попросит?
- Не верю я в гадания, бабушка. Не надо.
- И хорошо, что не веришь. Правильно. Моя дочка тоже не верит. Просто так тогда погадаю, чтобы скушно не было.
Антон качал головой, но старушка уже рылась в кармане безразмерной кофты, откуда извлекла потертую колоду карт. Она показала ее Антону.
- Вот, верные мои подружки. Никогда не подводили. Дотронься.
- До чего дотронуться? – спросил Антон и старушка посмотрела на него, как на идиота.
- До колоды, конечно. Ты чего, милок?
Антон не хотел старуху обижать, ничего она ему плохого не сделала и дотронулся до верхней карты.
Старуха Раиса, как она представилась ненавязчиво, удовлетворенно кивнула, перетасовала колоду и разложила карты на столе, где стояла забытая кем-то бутылка из-под колы.
Старуха перекладывала карты, так и эдак, Антон наблюдал за ее неторопливыми движениями, за скрюченными пальцами, за руками, покрытыми пигментными пятнами. Ему захотелось спать и он пожелал, чтобы электричка скорее тронулась и он мог вздремнуть, прислонившись головой к окну. Три часа езды, не много, но выспаться хватит.
Старуха положила одну из карт сверху (это был пиковый туз) и посмотрела на Антона. В желудке того, что-то неприятно зашевелилось. Что-то, похожее на волнение. И это было не приятной эмоцией, в свете того, что у него эмоции отсутствовали в последнее время. В глазах старухи был неприкрытый страх. Даже не страх – ужас.
- Куда ты едешь, сынок? – спросила она полушепотом.
- К бабушке своей, - ответил Антон в такт ей.
- Куда же это?
- Да тут недалеко. В Тверской области. Что там карты показали? – Антон усмехнулся, только сам понял, какой испуганной эта усмешка была. И он разозлился еще больше. Чего бояться? Что еще может произойти? Что может быть, хуже того, что случилось?
- Опасность тебе грозит, милок. Большая опасность.
- Ладно, бабушка, посплю я пожалуй, - сказал Антон, хотя хотел, чтобы она продолжала.
- Ты спи милок, спи. Прошу тебя, будь там осторожен. Хороший ты парень, вижу я это и не виноват ты в том, что случилось. А потому, смотри по сторонам. Будь с людьми осторожен.
- Откуда вы знаете, что случилось? – спросил Антон, чувствуя, как холодеет его желудок.
- Не знаю я ничего, - сказала старушка перевернув еще одну карту, а потом собрала всю колоду и торопливо сунула в карман. – Будь осторожен, сынок. Будь очень, очень осторожен.
- Спасибо ... за предупреждение, - сказал Антон и отвернулся к окну, как раз, когда поезд дернулся и медленно двинулся от вокзала.
- Будь очень, очень осторожен, - повторила старушка. – Господь тебя сохрани.
6
Инга снова проснулась от звука, но теперь это был не крик и не во сне. Загремело, что-то металлическое, словно крышка от кастрюли упала на пол.
Инга открыла глаза и уставилась в потолок. В комнате светло, значит ночь кончилась, а она все еще спала. Спала, не потревоженная никем и ничем. Она села на кровати. На улице лил дождь, выколачивая странный мотив на стекле. До носа дошел запах чего-то печеного и мгновенно вспомнился дом. Мама пекла булочки по утрам, чтобы доченькам было что-то свеженькое на завтрак. Они с сестрой садились за стол, напротив друг-друга, мазали теплые булки маслом и если их, запивая молоком. А мама располагалась во главе стола и смотрела на них, подперев подбородок кулаком. Когда папа был жив, его место было напротив мамы. Тогда Инга принимала это, как должное, сейчас бы отдала всё, чтобы вернуть те дни.
Она подскочила с кровати, поправила кофту и брюки, убрала с лица волосы и вышла из комнаты.
В доме стояла тишина, только со стороны кухни слышалось звяканье посуды. Инга осмотрелась в коридоре. Слева была дверь в туалет и она зашла туда, до того, как направиться на кухню, заглянула в гостиную, по пути и не увидела никого. Телевизор не работал и шторы задернуты на окнах. Инга остановилась в пороге кухни и смотрела некоторое время на женщину в розовом махровом халате, что стояла спиной к ней у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Женщина замерла, словно почувствовав присутствие второго человека, и повернулась. В уголке рта зажата сигарета, очки подняты на лоб. Она надела их на глаза, вынула изо рта сигарету и посмотрела на Ингу. Вернее осмотрела с ног до головы, до того, как улыбнуться.
- Проснулась? – спросила она.
- Спасибо большое, что позволили мне переночевать у вас, - Инга скрестила руки на груди.
Женщина загасила сигарету в пепельнице на столе и вытерла руку о халат.
- Мой сын спас тебе жизнь, - сказала она.
- Да, - ответила Инга. – И я ему ужасно благодарна. А где он?
- Где-то во дворе работает, с отцом и сестрой. Хотя, что я говорю, наша Мира не работает никогда, - женщина хмыкнула. – Ты есть хочешь?
- Нет, спасибо. Я хочу спросить Алмана, может ли он отвезти меня в милицию, - Инга сделала паузу не заметив никакой реакции на лице женщины. - Не терпится увидеть маму.
- Нда, - сказала женщина и повернулась к плите. Она перенесла кастрюлю на соседнюю конфорку, потом одела лежащие на столе перчатки, открыла духовку и достала противень, на котором золотились полукруглые булочки. Почти, как дома. – Увидеть маму.
Инга наблюдала, как мать Алмана перекладывала булочки в плетенку, думая, что бы это нда значило. Думая, что реакция женщины, наверное, была странной. Инга ожидала, что та посочувствует, задаст вопросы, скажет, конечно, конечно, надо быстрее дать маме знать о том, что с дочерью все в порядке и даже возможно обнимет и пожалеет. Но только не нда. Это нда казалось странным. А может быть, нормальным? В конце-концов, кто она такая для этой женщины, чтобы та проявляла в отношении нее какие-то эмоции? Она даже не хотела, чтобы девушка оставалась в доме, если уж говорить начистоту. Какое сочувствие, какая жалость?
- Извините, что я, - Инга прокашлялась, - что нарушила ваш покой, я хотела сразу в милицию, но ...
- Ты проснулась?
Инга вздрогнула и повернулась к Алману. Она не слышала, как парень вошел в дом. И сейчас он стоял в коридоре, с его парки капала вода, сапоги оставили грязные слезы возле двери.
- Да, - Инга кивнула, вспоминая, когда они успели перейти на ты и думая, так ли это важно.
- Как спалось?
- Хорошо, спасибо большое.
- Посмотри, что ты наделал, - мать Алмана встала рядом с Ингой, ее палец указывал на грязь. – Я только пол помыла.
- Извини, мам, - парень покраснел, именно покраснел (это было в первый раз, когда Инга видела представителя «сильного пола» с пылающими щеками) и сделал шаг назад. – На улице дождь.
- А я не заметила. Сколько можно просить снимать обувь в сенках?
- Я помою, мама.
- Да, ну, вас всех, - мать махнула рукой и вернулась на кухню. – Завтрак скоро будет готов. Крутишься, крутишься, как белка в колесе целый день и никакой благодарности. Только дай, дай.
Инга хотела провалиться сквозь землю. Она и раньше, до похищения, боялась кому-то помешать, навязаться, быть ни к месту, а теперь знала, что ни к месту и мешает. Она ворвалась в жизнь этого парня, этой семьи, нарушила их привычный распорядок дня и они еще, наверняка, чувствовали свою ответственность, потому что «девочка пострадала».
- Если можно как-то добраться самой до города или до телефона, то я пойду, - сказала она сцепив руки и сжав пальцы.
- Сама? – Алман смотрел на нее со смесью удивления и насмешки. – Инга, ты до завтрашнего утра не дойдешь пешком, а с такой погодой и до вечера. И почему ты решила идти сама? Я же сказал, что довезу. Обязательно довезу.
- Тебе нетрудно?
- Нет! В город в любом случае надо будет, за продуктами и все такое. Бумага туалетная, там.
- Тогда, - Инга не хотела настаивать, - может быть, поедем? Я так хочу с мамой поговорить.
- Слушай, давай позавтракаем, я устал, работал целое утро. А потом с такой погодой, - Алман щелкнул языком и покачал головой. – Мы обязательно застрянем, где-нибудь. Ты не знаешь наши дороги. Их размывает водой, проехать невозможно. Ты же не хочешь застрять, где-то на полпути в город, без телефона?
Инга покачала головой. Она не могла ответить, боялась, что если откроет рот, то заплачет. Она хотела домой, ужасно хотела домой. И не хотела больше ждать, не хотела завтракать, не хотела оставаться в доме, где ее присутствие лишнее. Но, что она могла сделать? Ей спасли жизнь, надо благодарить, а не настаивать, не требовать. И потом, в самом деле, не хочет же она, чтобы машина застряла?
- Вот и хорошо.
Алман стянул сапоги, открыл дверь и выбросил их в сени.
- Я могу... помыть тут, - сказала Инга.
- Ты? Почему? Это я наследил, я и помою. Вот сейчас помогу маме накрыть на стол, а потом займусь полом.
- Я помогу, правда. Тряпка в ванной или на кухне?
Алман задумался на мгновенье.
- В подвале. Я принесу, - он повернулся и направился в сторону ванной. Инна проследила за ним и, когда он включил свет, то увидела, что стал спускаться вниз по ступенькам, которых она не замечала в темноте. Парень остановился (Инга видела только верхнюю часть его туловища и голову), повернулся к ней и улыбнулся, до того, как полностью исчезнуть из вида.
7
Инга сидела за столом, опустив голову и не решалась начать есть.
Она помыла пол, пока Алман накрывал на стол в кухне и уже ополоснула ведро, когда в дом вошла девушка, лет семнадцать на вид, как Инга предположила и пожилой мужчина. Девушка, звали которую Мира, не скрывала недовольства компанией незнакомки, но мужчина, Ефим Алманович (а теперь Инга знала имена всех), постоянно улыбался. Инга даже подумала, что он, как говорят, немножко не того. Он улыбался, когда вошел в комнату, улыбался, когда сел за стол и даже улыбался, когда намазывал масло на булку.
Алман был похож на отца. Те же прямые, русые волосы, у обоих серо-зеленые глаза. Только нос у отца с горбинкой. Мира наследовала от матери рыжие волосы и зеленые глаза. Ее, однако, были ярче материнских, как ягоды крыжовника. Еще Мира обладала прямым, узким носом и пухлыми губами. Инге она показалась чрезвычайно хорошенькой, наверное от парней не было отбоя.
За столом никто не разговаривал. Инга вспоминала, как они завтракали дома, до того, как сестра уехала и отец был живой. Шум, гам, постоянные подтрунивания, шутки, которые все обожали. Сколько между ними было любви и понимания. А еще она вспоминала завтраки в притоне или доме ужасов, как они предпочитала называть его, в желтого цвета кухне. Гадина не уставала повторять, что желтый цвет поднимает настроение. Однако, он поднимал его также, как оброненный на ногу молоток. Молчание, только постукивания ложек о тарелки, подчеркивающих липкую овсянку. Косые взгляды, игра в угадайку. Появились ли новенькие? Все ли здесь, кто был вчера? Почти всегда вопрос был да и нет. Почти всегда за столом сидели новенькие, которые не ели, а только плакали и почти всегда, кого-то не хватало из привычных лиц. Когда надсмотрщики в лице Селезня или Гадины выходили, девочки переговаривались. Узнавали имена друг-друга, клички данные Беркутом. Выяснили откуда они, как их похитили (почти всегда одна и та же схема) и обсуждались попытки бегства. Только говорить им удавалось не часто и никогда помимо столовой.