Степан Царёв
ТРИПСИХ. Книга 2: АЗИОПСКИЕ ХРОНИКИ
НАВИГАТОР им. И. СУСАНИНА:
Эпизод 2: МИЛОСЕРДИЕ И НАКАЗАНИЕ
Эпизод 3: ТУТУСЬКИН И HOMO PRESERVATIVUS'ы
* * * * *
PUBLISHED BY Alexander Kuzyaev on Smashwords
Copyright © 2010 by Ludmila Fateeva, Alexander Kuzyaev
SMASHWORDS EDITION
Smashwords Edition License Notes
This ebook is licensed for your personal enjoyment only. This ebook may not be re-sold or given away to other people. If you would like to share this book with another person, please purchase an additional copy for each person you share it with. If you're reading this book and did not purchase it, or it was not purchased for your use only, then you should return to Smashwords.com and purchase your own copy. Thank you for respecting the author's work.
* * * * *
"Около села Болотниково в Нижегородской области исчезло озеро.
Жители утверждают, что вся вода из водоема пропала за одну ночь".
(Агентство новостей Би-Би-Си)
"- Плюх, - раздалось в окрестных камышах."
(А. Пехов, многотиражный писатель: "Крадущийся в тени")
1.
- Хрень какая-то…
- Да уж… Одна мелочь, смотреть противно. Всё вытащили?
- Одна сеть осталась. Если и там такая же дрянь, пропала ночь. Надо место менять.
За проплывающими облаками искажалась брезгливой гримасой Луна, глядящая на мужиков, суетящихся в лодке. И скоро совсем занавесилась белесыми рваными клочьями, не желая быть свидетельницей творящегося безобразия. Видимо, у неё было собственное мнение о браконьерстве.
- Тьфу, пропасть, - сплюнул темный силуэт за борт. - Ни хрена не видно. Давай свет, а то не найдем.
- Патруль, - многозначительно обронил напарник. - Бережёного Бог бережет…
- Да ладно… Они сейчас все в дупу кривые. Смотрите, смотрите лучше.
Поначалу всё складывалось так удачно, словно сам браконьерский бог дал отмашку: сегодня не то что можно - нужно выйти на промысел. Иван самолично притащил рыбнадзору солидную баклажку самогона высшего качества на агар-агаре. И те не устояли.
Погода установилась на редкость, залётных улыбинских патрульных катеров не слыхать... Словом, обстановка "мечта браконьера" - семейного кормильца.
Но всё везение оказалось коту под хвост. Не каждый четверг - рыбный день.
Лодка неслышно двигалась по спокойной воде, лишь тихо-размерено шлепали весла. Разделение труда было идеальным: один на веслах, двое вперёдсмотрящих с фонариком и один на дозоре с тылу.
- Вот, кажется, где-то здесь. Тихо-тихо, куда разогнался? Свети вправо, должны быть метки.
Фирменная метка - изобретение Петровича. Презерватив, плавающий на поверхности, подозрения не вызовет. А знающий сразу найдет.
Тишайшую ночь огласил довольный рёв.
- Есть! - хрипел Петрович. - Ей, твою мать, есть!
Четверо с остервенением ринулись вытаскивать заветную сеть - последнюю надежду. Будет с чем завтра идти на рынок, значит, и деньги будут. Старались все. Энтузиазм такого рода в надсмотрщиках не нуждается - авантюризм браконьерства, замешанный на чувстве обиженного работяги. Лишили, падлы, работы, понатворили чудес… Ладно, сами выкрутимся. Всё вокруг колхозное, стало быть, моё… Выкусите, и без вас заработаем - и бабе на платок, и девкам на семечки, и детишкам на леденцы... Еще и себе на пузырь хватит.
Сеть сопротивлялась. Вернее, то, что трепыхалось в ней.
- Ё-моё, да что же там, - пыхтел Петрович. - Мамонты-то вымерли…
- Мамонты на суше водились, - нашел время блеснуть образованием Семён, бывший учитель географии. - Это, скорее, осьминог.
- Осьминог - это хреново. Кого им сейчас удивишь.
- Сдадим - хоть осьминог, хоть мамонт. Юаньцы всё жрут.
- А вдруг там сундук с золотом! - выдохнул самый молодой.
Петрович коротко хохотнул:
- Ага, то-то он так вошкается!
Паренек не смутился:
- А может, его водяной держит!
Тут уж все мужики забулькали, давясь смехом.
- Ага, точно, а русалки помогают! Тяни, обрубок дубовый!
Вдруг сеть сдалась. Перестала дергаться, словно, признала неравенство сил и отдалась на милость захватчика. Сразу пошло легче.
Мужики предвкушали большой улов - уж больно тяжела добыча. Последние сантиметры выбирали молча, напряженно всматриваясь в воду. Ещё рывок, и вода выплюнула сеть на поверхность.
- Одна, но какая… - удовлетворенно констатировал Петрович. - Лишь бы не акула. Закидывай.
Легко сказать.
Но мужики поднатужились, наливая лица кровью, взбухли жилы на шеях. Под дружный сдавленный "и-эх" добычу плюхнули в лодку и сели, тяжело дыша.
- Иван, посвети, хоть что за зверь глянем, ради чего старались.
Иван потянулся за фонарем, щелкнул кнопочкой и направил луч в центр лодки.
Старшие лишь икнули, а младший подавился непроизвольным "мама" и плюхнулся за борт. Выловили его быстро, зацепив багром за ремень штанов. И вновь сосредоточились на улове.
Иван поначалу испугался, что поймали отдыхающую, купавшуюся голой в ночи.
Петрович подумал, что зря накатил последний стакан на зорьке - третий. Тяжело лёг на вчерашнее похмелье.
Скептик и атеист Семён истово крестился, пытаясь вспомнить "Отче наш".
И только младший срывающимся дискантом пролепетал:
- Ну, я же говорил…
На дне лодки, закутанная в сеть, лежала длинноволосая деваха. Всем хороша деваха, но вот с рыбьим хвостом вместо ног.
Тут и Луна выползла взглянуть на чудо морское.
Хвост выловленной красотки заиграл серебром высшей пробы.
2.
Жена Петровича поднялась с рассветом - коров на поле выгнать и приготовить своему добытчику завтрак. Она знала наверняка, что муж придет голодный. Но злой или добрый, тут уж не угадаешь. Если с уловом, одно дело. А вот если с пустыми руками - хана курам.
К курам Петрович относил всех женщин в доме, включая вдову сына и двух дочерей.
Главной курвой, конечно же, была жена. Ей и достанется больше всех.
Сноха ещё на работе, позже придет, дочки пусть поспят подольше, успеют еще изломаться, когда замуж выйдут. А вот Алине разлеживаться нельзя.
- Мам, ты куда? - проснулась младшая дочка. - В такую рань?
- Так скотину ж…
- Ма-а-ам, ты что? Давно ж продали корову с телкой!
Алина стукнула себя по лбу. Надо же - опять забыла! И тут же горестно вздохнула. Ту скотину продали, а эту никто не купит, даже даром не возьмет. Так всё равно мужа кормить надо. Скоро уж появится. В каком только настроении, соБес1 бы его подрал!
В сенях послышался шорох, скрипнула дверь. Бляха-муха! Не успела! Ещё старые синяки не сошли. Теперь новые добавятся.
- Алина… Алинка… - зашептал голос мужа. - Выдь сюда…
Алина втянула голову в плечи, прислушалась, но так и не смогла понять настроя благоверного. Накинула кофту и осторожно выглянула в сени.
- Петрович, ты что ли? - также тихонечко спросила она, настраивая всю интуицию на волну мужа.
- А ты ещё кого-то ждешь? - огрызнулся Петрович.
Алина похолодела - хана курам.
- Иди скорей, чего застыла. Пошептаться надо.
Мамочка, что же случилось-то? Алина выскочила к мужу.
Тот схватил её за руку и потащил на двор.
Алина мысленно перебрала все свои прошлые грехи, но не нашла ничего такого, за что уже не получила воспитательной порции от мужика. Господи, пронеси!
Во дворе топтались все подельники Петровича. Даже малого притащили. И все трезвые, как стёклышки. Да что же это, а?! Беда, беда пришла, не иначе!
У Алины застучали зубы. В животе заурчал забродивший продукт паники.
- Слышь, - начал Петрович, - тут такое дело…
Он оглянулся на мужиков. Иван с Семёном нервно курили, младший непрерывно поскуливал, глядел чуть не за спину себе, выворачивая массивную шею. Вид у четверки был прямо-таки похоронный. Рыбья чешуя на мокрых штанах, трясущиеся руки и вытянутые лица заставляли прислушаться: не верещит ли где неподалеку милицейская сирена.
- Да не томи! - взвизгнула Алина. - Что случилось-то? Убили кого?
Ей уже мерещился милицейский "ворон" у калитки и лицо мужа в зарешеченном окошке.
Алина, сдерживая вопль, вдавила пальцы в губы - до боли. Словно в последний раз ощупала взглядом каждую морщинку супруга. Кровиночка моя! Родненький! Хоть плохонький, хоть и драчливый, а свой, надежа и опора, кормилец.
Петрович помялся, снова посмотрел на мужиков и, наконец, родил:
- Понимаешь, мы одну хреновину выловили.… Ну и теперь не знаем, что делать. Вы, бабы, дуры-дуры, а на хитрости разные горазды. Может, ты чего надумаешь? - он воззрился на жену.
Семён с Иваном, как по команде, тоже уставились на Алину, как на последнюю надежду.
У Алины отлегло - и на сердце, и в кишечнике. Тьфу ты, Господи. Всего-то! Эх, мужичьё! Кулаками размахивать умеете, а вот мозгами пошевелить, так - Алина.
Она подбоченилась и с чувством превосходства оглядела замерших в ожидании мужиков.
- Ну, что там у вас? Показывайте, что за морока?
Все четверо ожили. Подхватили Алину под руки и бережно подвели к колодцу.
Прилаженная к журавлю цепь валялась на земле, ведро - в пыли. Алина поджала губы. Ну, если из-за пустяка такая бесхозяйственность, пришел её черед мужа мордой по столу возить. Тем более - трезвый.
- Ты в колодец, в колодец загляни, - подтолкнул её Петрович.
Алина по плечи засунула голову в чрево колодца, полностью заслонив себе мощным задом лунный свет.
- Ну? И что? Темнотища, хоть глаз выколи. Чего показать-то хотели?
- Иван... Посвети, а? - замялся Петрович.
- Сам свети, - испуганно огрызнулся шепотом Иван и сунул фонарь Петровичу.
Яркий луч прорезал черноту колодца.
- Бать... тюшки-и-и! В нашем-то... в колодце! - Алина обхватила обеими руками левую грудь в области сердца. - Девка мертвая! Вы что, ироды, утопленницу выловили да к нам притащили? А почто не сразу в хату? Ничего умнее придумать не могли?
Голос Алины набирал децибелы, гулко отдаваясь в недрах колодца. В воде что-то взбрыкнулось, брызги долетели до компании.
Алине капли колодезной воды показались кипятком. Но она снова по пояс свесилась в колодец.
Из воды торчала голова девицы и лупала на неё бесстыжими глазами. И ещё Алина успела разглядеть сквозь прозрачную воду голую грудь обитательницы колодца с нагло вытаращенными развратными сосками.
Страшные подозрения забродили в голове Алины. Эмоции дожирали остатки суточной дозы разума.
- Ах ты, змей! - вынырнула она наружу и гневно потрясла кулаком перед носом мужа. - При живой жене девку беспутную притащил домой! Это что же делается, люди добрые! Весь колодец шалава мне засрёт!
Алина развернулась в сторону соседского дома, воздела руки к небу, набрала в легкие воздуха…
Петрович среагировал моментально, живо представив картину ближайших трех минут:
...За оградой дома собираются соседи со всего проулка, поначалу стеснительно толпятся у калитки, потом по одному просачиваются во двор, заполоняя все свободное пространство вокруг голосящей Алины. Самые любопытные заглядывают в колодец и...
Тут воображение Петровича дало сбой, так как, даже изрядно напрягши мозги и всю фантазию, он не мог представить последствия демонстрации землякам ночного улова.
- Заткнись, дура, - прошипел он, брызгая слюной во все стороны, и, коротко размахнувшись, гулко и весомо дал жене в лоб. - Разуй гляделки, это же русалка!
У Алины разом выветрились из головы все подходящие к случаю слова. В единый миг она поняла всю глубину любимого выражения "опупела" и "разула" глаза настолько, что сама испугалась: вот-вот вылетят на усеянную рыбьей чешуей рубаху мужа и уже ни на что не будут годны.
- Допился, - тихо и торжественно произнесла она, с достоинством мученицы отведя руку мужа от своего лица. - Я так и знала, - рот Алины скорбно изогнулся. - Но ты не бойся, родной, я не отдам тебя коновалам. К бабке Шуре сходим, она из тебя всю болезнь выгонит. Но сначала, - в голосе Алины появились металлические нотки, - я из тебя дурь выбью. Если завтра я мужика в дом приведу и скажу, что лешего в лесу встретила, ты поверишь, алкоголик сбрендивший? Думаешь, на дуру напал?
Она уперла руки в боки и двинулась на мужа.
Петрович обалдел. Впервые в жизни он видел жену такой грозной и, честно говоря, струхнул.
Если бы он немного разбирался в женской психологии, понял бы, что в кои-то веки Алине выпало счастье отомстить мужу за все унижения. Остановить её сейчас могла либо лопата, либо чудо. Причём, только чудо, случившееся непосредственно на её глазах.
Лопаты под рукой не было. А вот чудо произошло.
Из колодца раздались странные квакающие звуки, громкий всплеск, и из глубины взметнулся столб воды, окатив всех с головы до ног.
Алина, встретив лицом водяную плюху, опомнилась. И Петрович не упустил момент.
- Да ты посмотри, посмотри, у неё же ног нет, хвост один.
- А почему без разреза до пупа? - ещё хорохорилась Алина, но уже мелкими шажочками придвигалась к колодцу.
Подняв в сердцах брошенный фонарь, она снова заглянула в колодец. Гулкое "ух, ты!" многократно отразилось от стен колодца.
Больше слов у Алины не было: она разглядела серебристый хвост мерзкой девки, даже увидела, что волосы у той зеленые.
Русалка тоже смотрела на неё снизу вверх и что-то тихо квакала, широко раскрывая рот. Рот как рот, обычный, может, немного великоватый, бледные губы, а вот глаза - глаза удивительные. Цвета Алина не разобрала, но то, что громадны до необычайности, отметила. А грудастая-то, грудастая! Талия тонкая…
Алина поджала губы. Ну и что, что хвост. Любовь не с хвостом крутят, а всё остальное у неё, должно быть, на месте. Красивая, поганка, нахальная. Ротище-то вон, какой хищный. Нет, что-то тут нечисто…
- Ну, русалка, вижу. И на фига вы её сюда притащили? Она так и будет у меня в колодце жить? - обернулась Алина к мужикам. - Она же всю воду загадит. Куда бегать будем? На колонку за километр? Убирайте эту мерзость! - Пучок волос на затылке Алины зло мотнулся туда-сюда кобыльим хвостом. - Не надо мне её здесь!
Мужики оторопели. Знали, что жена у Петровича, как и у всех, дура, но что настолько…
- Алина, - кашлянув, начал Иван. - Ты посмотри, это же чудо природы. Это же открытие международного масштаба! А ты - колодец, колодец. Да тебе за неё десяток колодцев выроют и этот почистят. Причем бесплатно. А ты…
Алина скептически поджала губы:
- Почистят! Выроют! Ха! Это вам, дурням, по сроку выроют! И по мордасам бесстыжим начистят! Идите, идите, извещайте мир! Пишите ученым! Учёные приедут, русалку вашу заберут, да уедут. А вас посадят за браконьерство! Как вы объяснять будете, где нашли это чучело?
Семён поскреб в затылке. Дура-дура, а допёрла. Его тоже грызли сомнения. С одной стороны - русалка могла прославить их на весь мир. А с другой - надолго упрятать за решетку.
И перекупщикам не сдашь. Иностранцы бы купили. Да как через таможню такую махину протащить? По частям? Дык она квакать перестанет…
Иван тоже приуныл, сообразив, что Алина права. Извечный вопрос "что делать?" поверг присутствующих в печаль. Пять фигур, застыли вокруг у колодца в глубокой задумчивости. Выхода не видел никто.
- Может, выпустить её обратно? - робко подал голос младший. - Пусть плывёт домой. Чего её мучить-то?
- Вот-вот, - поддержала его Алина, - волоките её туда, где взяли. Только ночью. А то весь народ всполошите.
- Да ты что! - взвился Петрович. - В кои-то веки выпал случай в люди выбиться. И на тебе - волоките обратно! Нет! Тут подумать надо, как из этого дела выгоду извлечь. Если уж совсем ничего не смаракуем, тогда и сплавим в лиман. До вечера время есть. Давай в хату. Выпьем, закусим, посоображаем. Глядишь, и надумаем чего...
3.
По Ка-Горску можно было изучать историю азиопской архитектуры - в нем уживались постройки разных эпох, начиная чуть ли не с феодально-кочевных времен хана Гороха.
Когда спиливают дерево, на пне остается рисунок - сердцевина и расходящиеся от нее круги последующих лет. Старые провинциальные города - как те пеньки.
Ка-Горск был классическим представителем периферийного райцентра.
В центре уютно и уверенно кучковались основательные двух-трехэтажные особняки позапрошлого века рождения.
Странные чувства вызывали эти древние дома, потерявшие своих истинных хозяев и вынужденные мириться с незваными пришельцами. Никакая реставрация и капитальные ремонты не могли заретушировать безмолвный укор старинных зданий. Каждое из них до сих пор как-то умудрялось сохранять остатки врождённой индивидуальности.
Неохватные деревья стерегли покой этих почтенных свидетелей истории.
Правда, не всё удавалось уберечь от всенародных стихийных бедствий. Например, не защитили деревья древний храм в парке. В смутные времена rewолюций его разнесли в пух и прах - чтобы и памяти не осталось. Рядом через дорогу, словно в издевку, построили пивзавод имени ХХХ-летия культурно-питьевой реформы.
Но святое место на то и свято - можно обрушить крышу, снести стены, но не атмосферу и особую ауру. Так и осталась в центре парка поляна с вечно зеленой травой.
От старого Ка-Горска сохранилось не так и много. Сердцевину старого города всё туже сжимали блокадные кольца новостроек.
Сначала унылые ряды не отличимых друг от друга пятиэтажек, создающие громоздкие четырехугольники мрачных дворов. В тесные боксы железобетонных хрыщевок напихивались жильцы, экономно утрамбовывались и оставались в этих благоустроенных гнёздах соцкультбыта пожизненно. Меж блочными и кирпичными коробками, повидавшими на своем веку немало бытовых скандалов и драм на почве всеобщего социально-национального алкоголизма, растекались улицы, выходившие на другое - внешнее - кольцо.
Современные многоэтажки - настоящие башни-муравейники с элитными квартирами и понт-хаусами на крышах. Тополя и песочницы во дворах здесь заменяли урбанистического толка детские площадки - на которых никогда не смеялись и не играли дети; и закатанные в асфальт площадки-автостоянки - на которых никогда не хватало места автомобилям жильцов.
Ближе к окраине начинались поганки бараков. Ох, как они когда-то резали глаз местному начальству. Но глаза тем и хороши, что их можно закрыть. Тем более, бараки были жизненно необходимы городу. Там обитали потомственные работяги. Какой смысл переселять их ближе к центру или в спальные кварталы, если всё равно на работу в промзону ездить? На одном транспорте разоришься - вози их на работу, собирай со всех концов города. Глядишь, увольняться начнут, если ослабится сила заводского притяжения. А так - все рядом, туточки. И работают, как миленькие, сколько ни трави производственными ядами.
Правда, в последнее время с преемственностью поколений становилось всё сложнее - трудовые династии вырождались. Всё чаще в рабочих семьях рождались дети с различными отклонениями. Да и сами рабочие не дорабатывали даже до предпенсионного возраста. Умирали прямо на рабочих местах - от слабости организма, от палёной водки, от аварийных выбросов - вызывая вспышки забастовок с требованиями улучшения условий труда и быта.
Хорошо, что производственные катаклизмы можно было свалить на СемиЛопатинский Гон. Удобно. Убедительно.
Формально Гон - загадочный полигон стратегического значения - не являлся территорией Ка-Горска. Но находился в непосредственной близости - на расстоянии стандартного радиуса поражения ядерного гриба. И частенько подкидывал соседу Ка-Горску разные пакости. Мелкие, покрупнее, чаще, реже, но не давал о себе забыть. То в Ка-Горске земля трясется и оконные стёкла бьются. То накроет город мутная волна горячей радиоактивной пыли.
Горазд был СемиЛопатинский Гон на сюрпризы. И одновременно служил оправданием для всяческих городских несуразиц. Ка-горцы уже привыкли: засуха - Гон виноват. Продукты подорожали - его, бессовестного, проделки. Над городом несколько дней муть вонючая висит - полигон безобразничает. И к заводским шалостям внешнего пояса собственной промзоны претензий не предъявляли. Кислотные дожди, бериллиевые туманы, феноловые ароматы… Такая мелочь...
Обширная промзона обрамляла Ка-Горск последним кольцом - самым цепким.
Правда, уже совсем-совсем на околице - как шелуха, что в любой момент высохнет и отвалится - раскинулись частные домишки, остатки сожранных городом деревень. Эти деревенские рудименты, пожалуй, единственные устраивали всех - не раздражали работяг, не нервировали руководство. Мало того, они поставляли городу не только огурцы, самогон, семечки, но и рабочие руки.
Впрочем, администрацию города давно уже никакие проблемы пролетсоцкультбыта не нервировали. Пришло время более важных дел - глобального передела государственной собственности и внутрикастовой иерархии льгот. Слугам народа предстояло срочно мутировать в народных избранников, выучить язык новых лозунгов, манер и жестов, вытравить старое мЫшление и систему ценностей… А на пустом месте культивировать новое "я".
4.
Ещё будучи начальником ЖЭКа, Бубенчикову посчастливилось побывать за счёт бюджета в Голландии - членом экспедиции по закупке водогрейного автоклава для всемерного удовлетворения коммунальных нужд партийного руководства Ка-Горска. Бубенчиков был очарован этой дивной буржуинской страной, ошарашен близостью и бескрайностью океана, сытостью бытия и беспечностью нравов.
Благополучно доставив валютный котел в Ка-Горск Бубенчиков буквально заболел. Безумно хотелось вернуться в Голландию и тихо жить там до самой смерти. Но как?!
Бубенчиков прекрасно понимал необратимость предначертанного звёздами - родиться, прожить, умереть и быть похороненным в Азиопии. Даже если бы произошло тройное чудо: проснулся однажды утром, а в голове - голландский язык, в кармане - голландский паспорт, под подушкой - полпуда гульденов крупными купюрами... Нет... Страшно было бы срываться с насиженного места, где за многие годы наработаны связи, застолблено хлебное кресло, натоптаны ходы-дорожки, которых не будет в Голландии. Оставалось одно - каким-то образом создать собственный малый Ниггерланд в Ка-Горске. Правда, непонятно - как?
Но Бубенчиков никогда не стал бы начальником ЖЭКа, если бы не умел находить хитроумные решения и выстраивать стратегические схемы с дальним прицелом.
Профессиональным нюхом Бубенчиков одним из первых почуял амбре забродившего демократического феодализма. Ветер многообещающих перемен еще не долетел до ноздрей обывателей, не сбил их в кооперативные кучки, а начальник ЖЭКа уже рванул изо всех сил и средств к осуществлению заветной мечты.
Бубенчиков понимал - для начала необходимо занять мэрское кресло. И уж только потом потихоньку внедрять мысль о глобальной голландизации Ка-Горска в своё ближнее и дальнее окружение.
Тщательно подумав, Бубенчиков заказал знакомому журналюге, ученику легендарного мэтра Квасильева, заявить тиражом под тридцать тысяч экземпляров через "Ка-Горскую мысль": отныне, мол, господин Бубенчиков по велению сердца и по долгу службы является страстным патриотом малой Родины. Высокооплачиваемые восторги по поводу растущего еженедельно патриотизма стали появляться в городской газете регулярно - да, мол, живет у нас в Ка-Горске такой простой парень:
Бубенчиков рвёт рубаху на митинге...
Бубенчиков сажает дерево на проспекте Дружбы Уродов...
Бубенчиков в курилке в кругу подчиненных смело рассказывает матерный политический анекдот двадцатилетней свежести...
Бубенчиков под локоток переводит старушку через проезжую часть улицы...
Бубенчиков сотоварищи несут на субботнем шабаше водосточную трубу...
Бубенчиков выпивает в парке на лавочке с простым пролетарием...
Бубенчиков яростно бъет морду скорумпировавшемуся милиционеру на площади при свидетелях...
Бубенчиков пробивает абонементный талон на проезд в общественном транспорте в час пик...
Бубенчиков в перепачканой бейсболке проявляет чудеса героизма и мужества на пожаре ХХХ-категории сложности, вынося из огня спасенный ящик водки...
Бубенчиков остается на работе сверхурочно всвязи с острой производственной необходимостью...
Бубенчиков ...
...Ну и так далее...
Немало нервов, купюр и времени было потрачено, чтобы образ пламенного радетеля за Отечество и своего в доску выходца из народа укрепился за скромным начальником ЖЭКа. В квартальных бухгалтерских отчетах бубенчиковского ЖЭКа виртуозно растворялись в никуда километры водопроводных труб, рубероида, тонны карбида и вентилей, ожерелья унитазных крышек. Засланные "поймать и посадить" финансовые контролеры-ревизоры не просыхали месяцами и не выползали из-под ЖЭКовских кассирш, бухгалтерш, разнарядчиц-учетчиц и прочих матерых волчиц, коварно натравленных Бубенчиковым.
В конце концов нечеловеческие потуги окупились. Рискованные манипуляции с ЖЭКовскими капремонтными фондами стали приносить политическую прибыль. Нашлись люди - серьёзные, солидные - оценили пиаристические акции Бубенчикова по достоинству. Прикормили, подогрели - материально, уложили под себя - морально. И деньжонок подкинули для новоиспеченного мэра господина Бубенчикова на следующий, более широкий пиаристический виток. В сие государственной важности мероприятие был вовлечен не только весь штат "Ка-Горской Мысли" и местное телевидение, но и профессиональные наемники - столичные фокус-пиаристы.
И опять закрутилось в том же духе:
Бубенчиков стучит каской по ржавым трамвайным рельсам...
Бубенчиков отстаивает воскресный молебен...
Бубенчиков вопрошает "Кто крайний?" в очереди за бройлерными курами последнего замора...
Бубенчиков лезет на списанный БТР...
Бубенчиков жестко говорит "НЕТ!" гонолупским ядерным кокосам...
Бубенчиков играет в бадминтон...
Бубенчиков мочится в сортире на свежесорванную с забора листовку "Террористы Азиопии, самоподрывайтесь"...
Бубенчиков отливает текущие грехи Ка-Горской администрации в новые церковные колокола...
Бубенчиков-истребитель в очках и шлеме авитора за штурвалом "кукурузника" АН-2 опыляет дустом прожорливые стаи саранчи-мутанта с СемиЛопатинского Гона...
Бубенчиков обещает Ђвропейсовским банкирам погасить все Ка-Горские долги до понедельника первого числа нового года...
Бубенчиков в толпе прогрессивно нажравшейся молодежи - на рок-концерте местной кислотной группы "The e-Bitlz" - оттопыривает две козы указательными пальцами и мизинцами обеих рук...
Бубенчиков намазывает маргарин на корочку хлеба и протягивает собственнолично сделанный бутерброд инвалиду в Доме Застарелых под транспарантом "Старость - в радость!"...
Бубенчиков на пару с победителем конкурса "Азиоповидение" Дёмой Билайном лихо исполняют зажигательный пошлягер "Сердечко, гудбай" на всенародном гулянии, посвящённом последнему Дню Культуры...
Бубенчиков-семьянин в момент разговора по телефону с любящей супругой не поддается на сексуальные провокации секретарши - экс-мисс конкурса красоты "Азиопская карлыгаш"...
Бубенчиков за рулем отечественного автомобиля ждет на перекрестке зеленого сигнала светофора. Он первым откликнулся на призыв Кремрублёвки "Долой мигалки!" и научился подмигивать ДСП-инспекторам без применения дополнительных технических средств...
Бубенчиков левой рукой продолжает принимать роды у любимой суки-дворянки, а правой - раздаривает уже родившихся щенков длинной очереди желающих...
Бубенчиков...
Бубенчикова не волновало, что им манипулируют, как кобелем на коротком поводке. Политические игрища ради самоудовлетворения властью мало занимали Бубенчикова. Мэр-марионетка понимал: если быть послушным и покладистым, на некоторые странные инициативы будут смотреть сквозь пальцы, и кресло мэра никуда из-под его зада не денется.
Тем более что вице-мэр, рекомендованный Бубенчиковскими благодетелями, добровольно принял на себя основные фининсово-политические и криминально-разводные полномочия истинного Смотрящего. Мэру оставалось подписывать бумаги, важно надуваться на официальных мероприятиях, делать представительный вид. А чтобы не путаться под ногами у деловых людей и создавать видимость деятельности - взять на себя неинтересную рутину благоустройства города, якобы для ублажения народных масс... И под этим прикрытием потихоньку начинать претворять в жизнь свою голландскую Мечту №1.
Вот тут Бубенчиков и снял все тщательно законсервированные ограничители со своей внутренней реактивной энергосистемы "Намерения-Цель". Сны и желания, долгие годы бурлившие в душе мэра, вырвались наружу и термоядерным грибом невиданных перемен накрыли Ка-Горск.
Все доступные силы и средства бросил Бубенчиков, чтобы милая сердцу Голландия была не где-то там, за морем, а здесь, под ногами. Чтобы голова кружилась от моря тюльпанов... Прошёлся вечером по городу - и сердце заскачет радостным галопом от…
Впрочем, всё по порядку.
Поначалу мэр думал первым делом переименовать Ка-Горск в Амможетдам. Но благодетели, скупо усмехнувшись, погрозили пальчиком - без излишеств, пожалуйста, не надо привлекать излишнего внимания к построению развитого феодального капитализма в отдельно взятом городе.
Старое название Ка-Горск сохранил. Но за внешний облик и внутреннюю суть мэр принялся всерьез и с размахом.
В первую же неделю мэрства Бубенчикова из Голландии были спецрейсом срочно доставлены сотни тысяч луковиц тюльпанов. Сопровождал бесценный посевной фонд специально ангажированный по контракту садовник-нигерландец.
В контракте было строго и недвусмысленно оговорено: на весь срок работы голландцу запрещалось употреблять спиртное категорически.
Ещё свежо было в памяти происшествие, наделавшее много шума, когда в Ка-Горске споили до алкоголизма третьей стадии ни в чём не повинного голландца Ваню Амундсена. И не какого-то там прощелыгу, а главного инженера известной голландской фирмы. Бедняга, переквалифицировался в профессионального пьяницу на всю оставшуюся жизнь. После безуспешного лечения в Нигерландах сбежал обратно в Ка-Горск, где так и остался работать проектировщиком в городской архитектуре под началом вторзамзавглавотделом вывесок и транспарантов Выматерицы.
Голландский садовник не только оказался язвенником, а следовательно - трезвенником, но и сработал на совесть: луковицы не разворовали, цветы прижились. И затрепетали центральные ка-горские улицы высокими разноцветными тюльпанами.
По указанию мэра в парках и скверах вырубались деревья. Огромные высвобожденные пространства засаживались благородными цветами. Но не абы как, а с эстетически-смысловой нагрузкой.
Никому не нужные ранее ландшафтные дизайнеры стали необычайно популярны, высокооплачиваемы и уважаемы.
На центральной площади красовались бело-розовые лики президента Аблайкетки и бессменного хан-султана Азиопии бая Назара.
На детских площадках пестрели сказочные персонажи: верблюжонок Кэмиль, покемошонки, телеголопузики, баба DJ-ага... Приводить сюда детей играть мамашам категорически запретили - чтобы ненароком красоту не потоптали.
На газоне перед мэрией из розово-красных тюльпанов проклюнулся портрет самого Бубенчикова.
Перед Домом Культуры имени Металлургов зацвела аллея портретов ка-горских поп-звезд - мадам Бложкиной, В.У. Херта, доктора Шлямбура, ЛыСэйчука, легендарного продюсера ка-горского "Интригала" Бария Кадмиевича Алгабасова.
Клумбы возле магазинов были украшены цветочными композициями по профилю: у продуктовых - затейливо исполненные натюрморты, у галантерейных - предметы одежды вплоть до нижнего белья, нежнейше пахнущие утренней свежестью и росой.
Тюльпановая революция в Ка-Горске, о которой так долго мечтал Бубенчиков, свершилась!
5.
Время шло, сердце Бубенчикова радостно прыгало, глядя, как меняется вверенный ему благодетелями азиопский городок. Но щенячий восторг от собственноручного воплощения мечты, подтачивался одной маленькой недоработкой.
В Ка-Горске не было не то что океана, даже моря. Плескалось где-то вдали от города Бухлошторминское водохранилище. Но - пресное, несерьёзное какое-то. А главное - ехать до него долго. Либо надо город в сторону Бухлоштормы расширять, либо скоростную автостраду в ту степь прокладывать, либо подтянуть водоём ближе к городу. И всё равно фигня плоскодонная получилась бы...
Надо, чтобы - соленое… Ну, хотя бы - для начала - малосольное... Чтобы шум морского прибоя слышался в центре города...
Морем Бубенчиков стал грезить со времен всё той же злополучной закупочно-котельной командировки в Голландию. Многие годы мечтал, вздыхал тайком, скупал календарики с морскими пейзажами, репродукции Айвазовского, самостоятельно овладел искусством подражания крику чаек, вызубрил песню Буревестника. Хотя научиться плавать - ни в детстве, ни позже - духу так и не хватило.
Мэр не раз собирал ка-горских учёных академиков, пытал их с пристрастием - а нельзя ли как-нибудь… Неудовлетворённый отрицательным ответом, выходил из себя, срывался на матерщину.
В кулуарах Ка-Горской администрации поползли слухи: мол, мэр умом тронулся. Благодетели объявили строгий выговор за брожение умов, инициированное неадекватным поведением городского главы. Мол, не за то деньги вкладывали, чтобы позиции терять из-за каких-то фантазий. Мэрский срок скоро заканчивается, и если репутация не будет вычищена до блеска, придётся Бубенчикову уступить своё место другой, более достойной кандидатуре.
Бубенчиков был вынужден умерить пыл. Он похудел и уже готов был сдаться. Но однажды к нему на приём, таинственным образом миновав двойной кордон охранников и секретариата, прорвался странный проситель. Волосы до плеч, борода до пупа, глаза бровями завешаны, к широкому кожаному поясу приторочен бубен.
Фамильярно наклонившись к Бубенчикову, вонюче дыша в мэрское ухо чесноком и свернувшейся кровью какой-то дичи, посетитель признался, что является потомком древнего рода колдунов-бубнотрясовцев. Из родной деревни его изгнали - огульно обвинили в потраве мелкого скота и весенних цыплят. А кто ж их до осени считает?
В других местах шаман тоже не прижился - дурная слава всегда по пятам следует, технический прогресс и всеобщее обязательное школьное образование похлеще любой инквизиции мешают работать по специальности. Да и завистники не дремлют - колдовское искусство на поток ставят - цехов по переработке жаб да по розливу трупной желчи в районе понаоткрывали. А технологические секреты мастерства - которые только по наследству передаются - не блюдут.
И вот если господин не-дурак-начальник войдёт в его положение - поможет с городской пропиской, жильём и лицензией на ворожбу, уж он-то в долгу не останется.
Бубенчиков было возмутился: что за бредни! Занятого государственного, облечённого властью человека раскручивают, словно домохозяйку, на суевериях и мистике. Но неожиданно для себя ляпнул:
- А море сделать сможешь? Солёное?
Колдун подумал...
- Сложно. Но можно. Даёшь дополнительно лицензию на пару младенцев ежемесячно? Необходимы в качестве расходного сырья для производственных нужд.
Бубенчиково сердечко взволнованно ёкнуло, но мэр умел держать себя в руках:
- Вот что, любезный. Будет море, будет тебе и жильё двухэтажное, и звание почётного гражданина города, и льготы всякие, и патент бессрочный колдуна-индивидуала, и офис в центре - на Цыганской тропе... И ежемесячно, в качестве бонуса, мешок абортных зародышей. Не будет моря - не будет ничего. Кроме неприятностей.
Ударили по рукам и разошлись.
Спустя какое-то время бубноносец снова появился в кабинете мэра. Показал ему рунического вида пергамент. Бубенчиков прочитал, согласно кивая. Расписался. Заверил, что с кандидатом на звание моря колдун имеет полномочия говорить от его, мэра, имени.
Оставшись один, Бубенчиков внёс ещё один пункт в свою предвыборную программу: в целях развития экономики города и повышения благосостояния граждан обеспечить ка-горцев морем.
Благодетели этот пунктик выкинули. Но информация каким-то образом просочилась в народ, обеспечив почти стопроцентную явку заинтригованных избирателей на выборы. Всем хотелось посмотреть, как Бубенчиков будет выкручиваться, если останется мэром.
Не верил никто. Но у части электората таилась на задворках мыслишка: а вдруг? А нет - так затопчем публично. Имеем право.
И Бубенчиков был переизбран на второй срок абсолютным большинством голосов.
Спустя неделю в пригороде Ка-Горска зашумело море.
Море появилось внезапно. Просто однажды утром на месте затравленных дустом и давно вытоптанных кукурузных полей разлилось до самого горизонта - солёное, мутное. Отстоялось новорожденное море быстро - через пару дней, запрозрачневело, заиграло синью, заплескалось волной.
Поначалу ка-горцы обалдели - шутка ли, ни с того ни с сего целое море с неба рухнуло. То ли гипноз массовый, то ли - колдовство. Но прошла неделя, другая... Море не исчезало. Избиратели окончательно прониклись верой в Бубенчикова. Уж если смог такое фантастическое обещание выполнить, то простые бытовые задачи по социалке - ему вообще раз плюнуть. Моща человек!
6.
С тех пор, как Ка-Горск стал приморским городом, жить стало веселей.
Рекламные буклеты и слухи о чудо-море сделали свое дело: в город потащился турист. В срочном порядке в Ка-Горске воздвиглась гостиница-люкс с ослепительным неоновой супер-вывеской "Хотел? На!", с россыпью необходимых атрибутов красивой жизни к отелю: клубы, казино, рестораны, коллекционные вина по цене капель бессмертия, сопливые устрицы, заплесневелый сыр, напедикюренные йоркширские терьеры и фрачные манишки напрокат… Ка-Горск засверкал ночными огнями.
Бубенчиков и сам цвел грандиозным тюльпаном - мечта приближалась к реальности. А когда в городе побывал лично президент и, похлопав по плечу в присутствии прессы, одобрил капиталистический почин, тут мэр и вовсе осмелел. Вскоре был сделан следующий шаг к достижению голландского благополучия и демократии.
Не только и не столько тюльпаны поразили Бубенчикова в Голландии. И не косячная свобода Индианы Каннабиса. Уж чем-чем, а потреблением конопли ка-горцы переплюнули нигерландцев на триста лет вперед. Совершенно потрясло другое. А именно - решение проблемы проституции. Легально, свободно, здорово. Так просто. И для организма полезно. А что же наши-то? Наши-то девки… Да голландки с ними рядом даже на четвереньках не стояли! Так что резервы для опустошения кошельков интуристов есть. А потому - даёшь свободную любовь согласно КЗОТу Азиопии!
И ведь прямо в точку мэр попал: курортный город с растущим наплывом отдыхающих без публичного дома - как семечка без ядрышка. Разгрыз - а там пусто. Нет, конечно, девки промышляют телом, не без этого. Но как-то неорганизованно, без шика, без размаха, и чаще - практически бесплатно - за стакан портвейна, за АйКу-тайские шмотки, за прочую фигню. Блядство какое-то мелкособственническое и стихийное получается, а не проституция. Сумашедшие деньги мимо казны летят.
Бубенчиков взялся за дело лично.
7.
В указанный день и час зал для пресс-конференций был забит до отказа. У мэра все поплыло перед глазами: столько доступной красоты в одном месте - убийственная концентрация. Профессионалки и любительницы, приведенные в мэрию добровольно-принудительно, нервничали. Собрали всех, кого смогли отловить мэрские церберы: от специаналок с ПеЛенингрядки и Минетного Двора до начинающих шкодниц-дилетанток. Вздымались груди, пышные и не очень, колыхались попки самого разного объема, нетерпеливо топали ножки, оголенные до самого "опять хочу, но уже не могу". Соблазнительно и густо пахло.
Бубенчиков вспотел. Захотелось начать собеседование тут же, безо всяких предисловий, немедленно и со всеми сразу. В голову полезли самые дурные мысли, почему-то переплетающиеся с известными народными пословицами - "глаза боятся, руки делают", "семеро одного зажмут", "и один стоя воин", "два кольца, два конца - голубая пара". И совершенно не к месту крутилось гаденькое: "пусти козла в огород…".
Мимолетное видение высокопоставленного козла в галстуке и отрезвило Бубенчикова. Мэр не должен быть козлом. Тьфу ты, черт, не может не быть не козлом… Трижды тьфу!
Бубенчиков вытер потный лоб. Совсем крыша поехала. Не может и не должен. Вот. Можно начинать.
Мэр долго и подробно рассказывал притихшим гостьям о замечательной голландской системе взаимоудовлетворения сексуальных и экономических нужд населения. Он вещал так самозабвенно и горячо, так искренне и убедительно, что пробил-таки очерствевшие сердца женщин, отдавшихся духом и телом древнейшей профессии.
На исходе второго часа многие аккуратно вытирали слезы, чтобы сохранить лицо. Глаза слушательниц пылали, щеки раскраснелись. На лицах сияло вдохновение и неуемное желание послужить родному городу, поднять уровень жизни милого края до голландского, не жалея живота своего, рук, ног и прочих частей тела. В воздухе реяли сотканные коллективным разумом Ђвропейсовские символы личной свободы и персональной наживы.
Бубенчиков иссяк. Залпом выпил стакан воды и обратился к залу:
- Ну как, красавицы? Уговорил, руконожки?! - игриво спросил он и задорно подмигнул первым рядам.
Зал разразился аплодисментами и одобрительными воплями.
- Утоптал, черт речистый!
- Давно пора! Хватит ужо давать бесплатно!
- Утрём не только носы капиталистическим шлюхам!
- Даёшь систематизацию и планирование ввода-вывода!
- Да что вы сидите? Качать его! Укачать его-о-о!!!
Бубенчиков сначала ничего не успел сообразить. Не думалось и в процессе. В первые же секунды он вообще надолго потерял способность мыслить.
Охрана мэра растерялась от явной нештатности ситуации. И лишь, нервно поскуливая, наблюдала, как мэр исчез в водовороте благодарных женских тел.
Красотки с энтузиазмом подхватили Бубенчикова, окружив плотной обольстительной массой. Изредка выныривала лишь голова мэра с дурацки разинутым ртом и совершенно стеклянными глазами.
Охрана насторожилась, лишь когда из глубины живого клубка донеслись странные придушенные звуки.
Звуки крепли, мужали. И, наконец, разразились диким воплем, перекрывшим радостные щебетания девиц.
Охранники очнулись от завистливых мечтаний и кинулись в толпу.
Но девицы и сами уже рассеялись по углам, гордо неся на сияющих лицах чувство исполненного профессионального долга.
Тело мэра лежало на полу с блаженной улыбкой на устах, пуская пузыри по изукрашенным суррогатной помадой щекам, и тихо постанывало. Конечности судорожно подергивались. На брюках строго-темного костюма расплывалось позорной мокротой интим-пятно. Увидев встревоженные лица охраны, мэр кое-как включил волю и разум, вяло пошевелил пальчиками и что-то прошептал.
- Что-с? - наклонился к нему охранник.
Бубенчиков опять зашевелил губами. Морда охранника вытянулась. Мэр оглядел свою команду и обалдело проговорил:
- Пошли все… сами знаете куда. Изъять.
Зал мгновенно опустел. Агенты службы безопасности разбежались по близлежащим улицам за телевизионщиками, запоздало пытаясь конфисковать все видеокассеты с только что отснятым позорным порнофинишем конференции.
А на следующий день появилось два постановления мэрии: о переселении жильцов ближайшего к центру коммунального дома в заброшенные лет десять назад новостройки с поэтическим названием КеШэТы и об открытии в Ка-Горске легального публичного хауса "Мохнатая Звездень".
8.
К хорошему быстро привыкают. Ка-горцы быстро вошли в роль приморских жителей. Скоро уже не вздрагивало сердце от шума прибоя, от бескрайней синевы нежданного моря. Жизнь пошла однообразная: туристы, пляжи, рыбалка.
Рыбалкой по мелочи промышляли все.
Рыба ловилась всё больше диковинная: то с одним глазом, здоровенным, на всю морду, то с лишними плавниками, то с двумя-тремя хвостами. Иногда вообще везло - без чешуи вылавливали - хоть сразу на сковородку да жарь. Довольно часто рыба в латах попадалась - две здоровенные чешуёвины во всё рыбье тело пластинами-обкладками прикрывали рыбье мясо. Такую запекать было хорошо - как на гриле, только более сочная получалась.
Туристы с ума сходили от причуд ка-горского моря. Платили немыслимые деньги за сувенирных морских уродцев, закатанных в банки с формалином. Простолюдинам таких денег всё равно не освоить, а городу - в самый раз. Вот Ка-ГорДума и установила квоту на вылов морепродуктов,
Народу разрешалось вылавливать по паре килограммов чудес на уху. Остальное - в административный общак, на общее благо.
Самые отчаянные ка-горцы промышляли браконьерством. А что оставалось делать?
По превращении города в курортную зону почему-то сам собой поменялся климат - зимы почти не стало, так - подмороженная слякоть. Закустился жасмин, невесть откуда взявшийся, тополя переродились в каштаны и тутовник. Воробьи запели соловьями. Повылезавшие из темных щелей к свету сверчки переосознали себя цикадами. Голуби-мутанты перестали срать на головы прохожим на улице Горького и стремительно наращивали размах крыльев - реять чайками и буревестниками. Ночи стали темнее, гуще, звездней.
Глядя на такие глобальные метаморфозы природы, сознательные заводы сами встали, чтобы экологию не травить. Лишь неутомимый Семилопатинский Гон потихоньку продолжал копать под Ка-Горск, незримо сплетая вокруг города прочную паутину мухоморных колоний.
Горожанам волей-неволей пришлось переквалифицироваться в обслуживающий туристов персонал или промышлять мелкой перепродажей, которую в народе упорно продолжали обзывать спекуляцией. Многие не выдерживали - ломались, спивались. Более стойкие искали другие пути.
Бабам в пригороде легче: огород, где за сезон теперь получалось снимать два-три урожая, скотина. Мужикам же, отстоявшим десятилетия у станка на заводах, пришлось заняться незаконным ловом рыбы. Опасно, конечно. Но не в бордель же швейцаром идти или официантом - прогибаться перед клиентом вопросительно-угодливым знаком.
9.
- Это что за гости с утра?
Все синхронно подпрыгнули и обернулись на голос. Красивая молодая женщина закрывала бесконечной ногой калитку.
- Тамарка, стерва, - с облегчением выдохнул Петрович. - Что ж ты крадом-то?
- А что ж мне, как лошади топать? Так, по какому случаю собрание?
Заговорщики переглянулись. Было ясно: Тамарке придется раскрыться. Впрочем, она баба кремень, с характером. Выгоду почует - слова на сторону не обронит. Даром, что городская. Своё урвёт - не подавится. Ей можно довериться.
Посвящение Тамарки в межсемейную тайну длилось полчаса, пока она убедилась, что свёкры здоровы и соседи-подельники тоже умом не тронулись. Выслушав сбивчивые и торопливые объяснения, Тамарка долго всматривалась в колодец, разглядывая чудо-юдо. Девица тихо и как-то обиженно квакала, а Тамарка с любопытством наблюдала за русалкой.
- Хороша, чертовка - буферястая, глазастая, - наконец выразила она своё мнение. - И что вы с ней собираетесь делать?
Снова загалдели все хором. Тамарка чудом поняла суть проблемы. Наморщила лобик и задумалась.
Иван, Семён, Алина, Петрович и молодой смотрели на размышляющую женщину, не отрываясь. Во взгляде младшего кроме надежды и веры в Тамаркину мудрость светилось безграничное восхищение.
Наконец Тамарка улыбнулась.
- А что? - задорно окинула она взглядом группу озадаченных. - Выход есть. Я, кажется, кое-что придумала. Может и выгореть.
Алина взмолилась:
- Да скажи ты, чёртова девка, что придумала! Не томи, и так еле дышим!
Тамарка зевнула, потянулась.
- Так пойдёмте в дом. Человек с ночной смены пришел, усталый, голодный. А вы пристали. За завтраком и расскажу.
- Черт бы побрал твою работу, - проворчал Петрович, но перечить не стал.
Компания гуськом просочилась в дом. Последней зашла Алина. Перед тем как закрыть дверь, она зорко оглядела зазаборные окрестности и, не заметив ничего подозрительного, накрепко заперла все засовы.
10.
Во время совещания младший браконьер ерзал. Пока Тамарка рассказывала в деталях свой план, молодой покрывался пятнами: причем, на щеках пятна были красными, лоб и шея - бледными, а уши стали почти серыми. Первой заметила перемены в лице младшего Алина.
- Ты что это, Сима?
Тот вздрогнул. Дело в том, что имя парню родители дали упадническое и какое-то церковно-приходское - Серафим. А все потому, что отцу, во время последнего похмельного недомогания, незаметно перешедшего в тяжкий коматоз, привиделся крылатый мужик.
И мужик тот поднял умирающего папашу на руки, нежно прижал к груди и сказал: "Ты нам нужен. Ты завяжешь бухать, и ты понесёшь в люди законы Божьи".
То ли с удивления, то ли с чуда великого папаше полегчало. И с тех пор уверовал он в великую силу Господа.
С одной стороны, конечно, хорошо: бросил пить, стал набожным и совестливым. А с другой - хоть вешайся. Со всем пылом папаня отдался служению Богу. Да ладно бы по-умному. Но к духу примешивалась великая дурь, бесившаяся в папашиных мозгах.
Отец Серафима посвятил себя молитвам и обращению домашних в агнцев Божиих. Всё остальное свободное время бегал по городу и занимался спасением земляков через приобщение их к истинам возрождённой Веры Чистой Воды2.
А свободного времени у батяни было превеликое множество, так как он ничего больше и не делал.
Раньше ка-горский кабацкий барабанщик Степка Бобёр3 неплохо зарабатывал игрой на гармошке и деревянных ложках - свадьбы, похороны, дни рождения. Да мало ли у азиопского народа праздников по жизни. Тем и жили.
А как ударился в веру, так вбил себе в голову, что Господь о нем, как внештатном проповеднике, и о его семье сам должен позаботиться.
И шлялся целыми днями папаша по городу, приставая к прохожим на улице, заходил в квартиры, учреждения, в магазины - нёс в народ слово Божие. Правда, в его пламенные речи изящно вплетались не только брызги слюной, но и неразборчиво скороговорные матерные связующие междометия - по многолетней привычке.
Ещё в застойные времена Серафиминого папаню пытались упрятать в психушку от греха подальше. Но первая же комиссия выписала его на волю, несмотря на грозные сопровождающие бумажки. Стёпку Бобра здесь знали, как облупленного, по многочисленным алкоприводам.
- Гоните вон придурка! Он же хромает на оба полушария! Юродивых не хватало здесь за казённый счет харчить, вы ещё всех деревенских дурачков соберите, - нервно дергая тощей шеей, возмущалось светило ка-горской психиатрии, - нормальным пациентам койкомест не хватает, а волокут всякий сброд, чокнутых каких-то…
Возразить известному специалисту не решились. И папашка вновь застрекотал по городу, разнося божественные сентенции в собственной интерпретации, густо сдобренные деревенским фольклором.
Когда крепкая власть развалилась, тут уж проповеднику и вовсе раздолье настало. Работы было невпроворот.
Помимо привычных маршрутов пришлось разрабатывать новые - например, возникла необходимость посещать и вовсе богопротивные места: по вечерам он дежурил у расплодившихся ночных клубов и других увеселительных заведений, пытаясь отвратить грешников от лишнего шага к аду, пугал металлистов газовой камерой имени Сына Человеческого4, перемежая слова проповеди нечленораздельным "ёп’тыть".
Пару раз его били. Но вскоре поняли, что бесполезно и только отмахивались, как от зудящего над ухом комара.
Да ладно бы сам бесился на божественной почве. Он и сыновей из школы забрал - зачем, если Господь образование даст и кусок хлеба подкинет в черный день. Главное - молитва денно и нощно.
Из троих детей только старшая сестра успела получить среднее образование. И дома после школы не задержалась. Сдав выпускные экзамены, рванула в город.
Брат сбежал тем же летом - куда, Серафим толком и не знал.
Остался Серафим один с придурочным отцом и забитой матерью. На отца он не обижался: считал больным душевно. И бросить не мог. Подрабатывал браконьерством - всё деньги, жалкие, конечно, но все-таки, отдавал матери.
Батяня рыбу уважал - не мясо, греха нет. И потому не слишком противился противозаконному занятию сына. Он присматривал Серафиму невесту, зная, что тот перечить не станет - в кого отец пальцем ткнёт, на той и женится. Детишек заведут… Вот уж деду раздолье будет - младые чистые души самая благодатная почва для посевов истинной веры.
И виделась папаше светлая горница, заполненная разнокалиберными малышами с блестящими глазенками. Сидят с раскрытыми ртами и внимают вещающему деду… Лепота…
За высокими думами, папаня и не замечал, как корежит сына от собственного имени.
Когда младшего окликали по имени - Фимой ли, Симой, особенно Серафимом - ему хотелось забраться на высоченный утёс, забить крылом и взмыть в небо. Боялся страшно своего желания, слишком сильного и греховно смелого. Боялся, что однажды не выдержит, плюнет на то, что крыльев-то нет за плечами, и…
Что будет дальше, ему представлялось ясно: аккуратный холмик, скромное надгробие… Потому и сердился, когда слышал свое имя, просто свирепел.
Злить Серафима не хотелось никому - уж больно здоров был. И звали его просто - "младшой", "молодой", "малой". Сначала звучало потешно - такая гора, и - малой. А потом ничего, привыкли…
11.
- Ну, ты что?! - Алина даже потрясла его за плечо.
Серафим встряхнулся.
- Не называйте меня так, я же просил, - протянул он. - Душно здесь. Пойду подышу, вы тут и без меня все решите. Заодно и гляну, как там она.
Тамарка захихикала:
- Уж не влюбился ли наш Фима? Полчаса не прошло, а он уже соскучился!
Младшой сердито взглянул на Тамарку, громыхнул стулом и молча вышел, грохнув дверью.
- Да я же пошутила, ненормальный! - донеслось до него через закрытую дверь.
- Ты-то пошутила, - вздохнул Серафим.
Подошел к колодцу, наклонился.
- Ну, как ты там, хвостатая?
Жалобное кваканье рвало его душу. Там, ночью в лодке, он грохнулся за борт не от страха, а от света прекрасных глаз. В жизни не видел никого и ничего красивее. И сейчас глядел на русалку, бултыхающуюся в колодце, а сердце аж захлебывалось от прилива чувств.
Ка-горские девицы, что и говорить, красотки, в большинстве своем. Выросли на свинцово-бериллиевых подкормках. Но ни одна не сравнится с русалочкой.
Вот только хвост… Ну что хвост? Бывают же люди безрукие, безногие, даже с четырьмя грудями. А эта с хвостом. Люди тоже, бывает, с хвостами рождаются. Их потом обрезают в больнице. Ну, а этой не отрезали. Так и выросла. Что ж такого? Разговаривать не может? Хорошо - ругаться не будет. Вот Алина хотя бы - много хорошего говорит? Лучше б молчала. Как русалочка…
И Серафим мечтательно закатил глаза.
Вот он построит дом с большим бассейном. Отпустит туда любимую. Будет кормить её нежно-глянцевыми молоденькими лягушками и водорослями. Будет потихоньку приучать русалочку к себе. Играть с ней в воде.
А когда она привыкнет к нему, можно будет и в море вместе плавать… Далеко заплывать, глубоко нырять - с ней нестрашно.
Серафим разомлел.
Но на фоне этого благолепия появилась слабая тень. Тень начала расти, обрела очертания и превратилась в лицо отца. Серафим вернулся на землю. Батя, твою мать…
И другая картина явственно нарисовалась Серафиму.
Привозит он домой свою красотку, показывает отцу с матерью. Мать, наверное, можно уговорить. Она славная, душевная. Но вот папаша…
Либо спятит окончательно, либо поубивает топором и сына, и его избранницу. Бесовку в дом притащил!
Хотя, скорее всего, не бесовка разъярит отца больше всего, а невозможность исполнения отцовской мечты о десятке внуков - маленьких мальчиков-богомольчиков.
Господи! Впервые в жизни Серафим взмолился искренне и с чувством. Ну почему? Почему?!
Глаза мерцали сиянием во тьме колодца. Серебряный хвост играл бликами. Бледный рот издавал непонятные звуки. Серафим стоял, как оглушенный, смахивая со щек слезы.
- А эти? Что они удумали с тобой сделать? - зашептал он русалке. - Не отдам, никому не отдам. Верну тебя назад, в море. Живи, плыви свободно. Только приплывай ко мне иногда. Ладно? Поплещемся с тобой у берега. Только ночью, чтобы никто не видел. А то родители на самом деле с ума сойдут, если слух пойдет. Я все-таки ж люблю их. Если не судьба нам быть вместе, хоть видеться изредка будем. А?
Русалка что-то залопотала в ответ.
- Что говоришь? Ничего не пойму. Но я привыкну, я научусь тебя понимать. Слышишь?
- Ну что, на месте добыча? - распахнулась дверь хаты.
Петрович потирал лысину, Тамарка, бесстыже заголив подмышки, закалывала волосы, щурясь на утреннее солнце.
- Живая, говорю? А то помрёт еще, и останемся ни с чем… - Тамарка захохотала.
Ух, как бы врезать ей сейчас. У Серафима зачесались кулаки. Но нельзя, нельзя, чтобы кто-нибудь заметил. На смех поднимут, коллективно морду набьют и по-своему сделают. Тогда - всё.
- Слушайте, - смущенно кашлянул Серафим, - это… может, все-таки, выпустим её обратно?
Он с надеждой воззрился на компанию.
- Да ты с ума спятил? - взвизгнула Алина. - Богатый такой, да? Да нам за неё кучу денег отвалят. И еще будут отваливать. За амор… амор…мордизацию.
- Кому амор, кому по мордам, а нам за амортизацию... Дура, - пробурчал Петрович.
- Иван, Семён! - повернулся Серафим к остальным. - Она же живая! Это же… Это же насилие!
Семён только отвернулся. Иван сплюнул:
- Ты ещё в общество охраны животных напиши. Или в ООН. Защитничек. А зарплату ты мне платить будешь? Я тоже, между прочим, жрать хочу, и не только жрать. Одной рыбалкой сильно не разживешься. Вот и заткнись, козел молодой. Серя-фимчик, - пакостно скривил губы Иван.
Серафим побледнел, сжал огромные кулаки и шагнул к Ивану.
- Но-но, - вышагнула на рубежи противостояния Алина. - Ты тут не очень-то. Мы решили большинством голосов. Не хочешь башлей - не надо. Никто не неволит. Дуй отсюда. Нам больше достанется.
Серафим стиснул зубы. Оглядел компанию, стоящую плотной стеной, плечом к плечу. Драться все-таки? Пожалуй, одному эту кодлу не осилить. За деньги они кого хочешь загрызут. Тут хитростью надо.
Калитку Серафим прикрыл осторожно.
- Всё равно вытащу тебя оттуда, - скрежетал он зубами по дороге к дому. - Я спасу тебя, хвостатенькая моя… Я вам ещё устрою, гады.
Об одном жалел Серафим: что не бросил прощального взгляда на русалочку. Постеснялся…
12.
Алина долго не могла успокоиться:
- Ну, я валяюсь! Ага! Надо же, выискался, правдолюб. Умник этакий. А всё порядочным прикидывался… Своим…
- Да брось ты, - остановил жену Петрович. - Не о том сейчас. Ушел, и хрен с ним. Не побежит же он в милицию, что браконьерил ночью. Наша удача от нас не уйдет. Сейчас Тамарку с Семёном отправим договор составлять - их не обдурят, они грамотные в этих делах. Ты, Иван, покорми эту тварь. Что-то же наловилось сегодня. Диковинок нет, обычная рыбёха - чебак, пескари, кабздошки… Ей хватит. А ты, Алина, встань у калитки. Чтоб ни одна живая душа не проскочила во двор. Сегодня же всё и надо обстряпать. Быстро и выгодно.
Семён чертил носком сандалии замысловатые фигуры по земле. Что-то царапало душу.
- А, может, прав Фимка-то? - выдавил он, наконец. - Мутно как-то.
- Блин! Ещё один! - всплеснула руками Тамарка. - Я пашу до кровавых мозолей - показать, где? А она что? Чем лучше-то? Нормальная работа, хороший заработок. Пусть ещё спасибо скажет, что пристраиваю. К нам не так просто попасть - конкурс такой, что в космонавты можно. Самых-самых берут!
- А вдруг её забракуют? - вдруг засомневалась Алина.
- Да ты что! Экзотика такая! Оторвут с руками и ногами, тьфу, с хвостом её, недоразвитым. И заплатят как миленькие, такие бабки отхватим!
- Почему недоразвитым? - обиделся Семён за русалку. - Нормальный хвост, очень даже симпатичный.
- Ну, это я так, к слову пришлось. В общем, не переживайте, всё будет в лучшем виде. Семён, будь готов через десять минут. Я быстро.
Тамарка убежала переодеваться в цивильное дневное, а Петрович, прищурившись, посмотрел на Семёна.
- Пожалуй, я с Иваном пойду. Как бы ты какой фортель не выкинул. Здесь останешься.
- Да ты что, Петрович, не доверяешь?! - оскорбился тот.
- Доверяй да не пущай! - отрезал Петрович.
На том и порешили.
13.
В Ка-Горский публичный дом и вправду брали не всякую. Столько девицы проходили проверок, словно в духовную семинарию РПХЦ устраивались. Или в ЦК ГБ. Поначалу-то хапали без разбора, лишь бы кадры набрать. Но когда ка-горки толпами потекли на непыльную работёнку, встал вопрос: как от вислозадых, полоротых, низкосрачных и прочих неугодных отбиваться?
Проблему решили по старинке: добавили штатных единиц в отдел кадров, организовали приёмную комиссию и назначили испытательный срок. Претендентки проходили осмотр врачей - узких специалистов разного профиля, писали автобиографии, предъявляли характеристику с прежнего места работы или учебы.
В отделе кадров тщательно изучали длиннющие анкеты кандидаток. Учитывалось всё: возраст, образование, вес, рост, политическая грамотность, длина ног, размер и форма бюста, натуральная масть и активность растительного покрова, социальное и семейное положение, родословная, политические сочувствия, постельная техника, словарный запас и так далее. Особенно охотно принимали в публичный дом молодых вдов и разведёнок. И опыт есть, и замуж за первого встречного не стремятся.
Тамарка попала в штат по рекомендации одного пердуна-филина, хотя и не являлась уроженкой Ка-Горска, что считалось существенным минусом при отборе кандидатур.
Молодой муж привез её с Окраины, когда Тамарке было всего восемнадцать. Долго Тамарка недоумевала: и как это её угораздило? Чем приворожил этот деревенщина?
А когда выяснилось, что и вправду приворожил - у бабки Сони за две бутылки паленой водки, Тамарка свела его в могилу. Попросту говоря, затрахала до смерти. Так под ней от похмельного инфаркта и помер. Свёкры, слава Богу, не догадались до истинных причин внезапного летального исхода сына.
Зато пожилой врач "скорой помощи" сразу просёк в чём дело. Покосившись на зарёванную Тамарку, буркнул: "Чтоб я так красиво окочурился". И многозначительно кхекнул.
Тамарка это недвусмысленное "кхе" уловила. И уже через полчаса исполняла пожелание старичка у него на квартире. Но ветеран медицины оказался обладателем могучего пристяжного протеза. А отжиматься еще полвека назад на армейской фельдшерской службе научился. Только ухал, как филин, и крепче налегал на Тамарку. Однако и он через неделю - когда протез не выдержал перегрузки и треснул на корню - сказал:
- Этак ты меня и вправду уморишь. И чего, опять же, зазря силы расходовать, если можно деньги зарабатывать. Только скажи, помогу устроиться.
Для приличия Тамарка пару минут поломалась, но дала себя уговорить, в глубине души полностью согласная со здравомыслящим филином.
И скоро уже вовсю трудилась на новом рабочем месте, где сразу же подхватила кличку "Тома-Солома".
Место новое, работа старая. Удобно, вроде как всю жизнь так жила.
Правда, свёкры поначалу ворчали. Но Тамарка им быстро рты деньгами позатыкала. Петрович даже с неким уважением стал глядеть на сноху.
А старичок-врач дождался-таки исполнения своего желания: помер на Соломе через годик.
Тамарка скупой слезой всплакнула для приличия. Но когда обнаружилось, что филин не составил, как обещал, квартирное завещание на её имя, не поленилась, съездила в новолуние на кладбище - на могилу смачно плюнуть трижды. И продолжала пахать дальше - зло, яростно, выматывая мужиков до полного изнеможения, вымещая неизлечимую обиду за обманутые надежды.
Клиенты-экстремалы любили злобную вдову: смесь пантеры с гремучей змеёй. В очередь записывались.
Солома работала, как заведённая: мечта была - заработать денег и уехать на белом теплоходе в кругосветное путешествие, принца или миллионера с Абрам-Чахотки захомутать. Каждый вечер пересчитывала сбережения, экономила. Но денег всё равно было маловато.
Тома-Солома с досады трепала мужиков в полный рост - только перья летели.
14.
В общем, Тамарка была ценным кадром в публичном доме. И потому не боялась торговаться с мадам заведующей. В просторном кабинете она спокойно сидела в кресле и ждала, пока дебелая дама прекратит скакать по периметру комнаты, натыкаясь на многочисленную мебель.
Иван и Петрович стояли за спиной Тамарки, как часовые. Немного смущённые ледяным приемом, но готовые биться до конца.
- Тамарочка! - ломала руки заведующая. - Какие русалки в наше время?! Ты что, Солома, - на миг застыв, впилась она глазами в Тамаркино лицо, - наркотики начала принимать?
Тамарка только фыркнула.
- Ну, хорошо, - понеслась дальше заведующая, - вы хоть покажите мне это чудище, нельзя же так - брать кита в мешке. Надо убедиться, что всё рассказанное вами - правда, что девочка здоровая, без лишаев, глистов, тины болотной, вредных привычек и прочей гадости. Тогда и разговаривать будем.
- Ага, - ехидно прищурилась Тамарка. - Мы вам покажем, где она, а вы её - раз и умыкнете, как городское достояние. Нет уж, не принимайте нас за недоумков, Василиса Марковна. Сначала договор, деньги, потом товар. Иначе мы её буржуям в Голландию продадим.
Услышав про Голландию, Василиса Марковна замерла на месте. Если такое чудо появится в Голландии, Бубенчик потребует и в Ка-Горске завести такое же. А если второй русалки нет больше во всём мире? Если эта троица не врет и не по белой горячке.
Василиса Марковна закрыла глаза. Вот это будет сюрприз для господина Бубенчикова! Народ попрёт! От иностранцев отбоя не будет!
Нашим-то плевать: эка невидаль - русалка, хоть кентавриха (кстати, а они тоже водятся, или басни? - было бы очень удобно). Глаза зальют и хвоста не заметят. Вот иноземцы-то точно оценят - извращенец на извращенце. Валюта…
Зелёный дождь уже сыпался на заведующую, когда Тамарка бесцеремонно ворвалась в сладкие грёзы:
- Ну, что, договорились или как?
Мысли Василисы Марковны бешено заметались. Уж больно сумму они заломили. И то - не продать, а в аренду. Выплачивай им каждый месяц… Хотя, с другой стороны, если не оправдает русалка эта доверия, можно будет вышвырнуть в любой момент. И пусть сами с ней вошкаются. Хоть в зоопарк сдают. Но как хочется…
Как буриданова ослица, заведующая мотала головой из стороны в сторону, не в силах принять решение.
- Может, нам к мэру сначала сходить? - невинно поинтересовалась Тамарка.
- Нет!! - истерично выкрикнула Василиса Марковна. - Я согласна! Но смотри, Солома, если набрехали… Садись за компьютер, печатай договор. И еще вот что: никакой аренды, чистая продажа, - каменно, четко печатая слова, изрекла Василиса. - Тогда я подпишу.
- Дак как же… - попытался возразить Петрович.
- А вот так: либо в мою полную собственность, либо никак, - сжала губы в узенькую полосочку Василиса.
Продавцы переглянулись.
- Да хрен с тобой, - проворчал Петрович. - Только придется набросить тысчонок десять…
- И не мечтай, - огрызнулась мадам. - Или подавитесь своей тварью сами. На соломенной подстилке…
В тяжелой тишине вязло напряжение. Василиса чувствовала, как предательски исходят потом подмышки. Чёрт, сорвётся сделка…
Заведующая едва сдержала вздох облегчения, когда Тамарка, прошипев "Не лопни, гадина", села за компьютер.
- Ох, подведёшь ты меня под монастырь, я тебе душу вытрясу, - пообещала директриса Тамарке, кося одним глазом в экран монитора. - А где ей жить-то? Есть у меня комната свободная… Но маленькая.
Петрович подал голос:
- Да она скромная, смирная. Возмущаться не будет. Она и говорить-то не умеет, только квакает. А жить ей лучше в воде…
- В воде! Так что же, для неё бассейн строить?
- Зачем бассейн, - встрял Иван. - Сойдёт и ванная. Даже интересней - клиент не на кровати, по старинке, а в воде. Кайф.
- Если только в ванной, - задумалась Василиса Марковна.
Некоторое время в кабинете звучал только перестук клавиш. Тамарка печатала быстро, без ошибок. И фразы строила чёткие, понятные. Для себя старалась, не для дяди.
- Готово, - наконец известила она присутствующих.
Договор в двух экземплярах бесшумно вылез из принтера.
- Прошу договаривающиеся стороны заверить сделку своими подписями и печатью, - торжественно произнесла Тамарка и первой поставила под текстом свою закорючку.
Иван и Петрович тоже не заставили себя ждать. Василиса Марковна ещё раз пытливо заглянула торгашам в глаза, вздохнула и размашисто расписалась. Извлекла из стола печать, сексуально задышала над ней, приложила к бумаге и тяжело навалилась всем телом.
- Везите свою бронтозавриху. И чтобы без шуточек!
Судьба русалки была решена. Продано!
15.
Серафим, затаив дыхание, наблюдал из укрытия в кустах, как его любовь вытаскивали из колодца: забросили сеть, пыхтя, подняли бьющуюся русалку и сели отдохнуть.
Семён старался не смотреть на несчастную перепуганную хвостатую девицу, а Иван наоборот пялился, выкатив и без того выпученные глаза.
Петрович не спускал глаз с калитки.
Тамарка с Алиной караулили слабые места забора.
В общем, оборону держали по всем правилам - не подступишься.
У Серафима сжималось сердце, глядя, как часто и высоко вздымается необъятная грудь русалочки. Все тише и жалобней становилось её кваканье.
- Скоро машина-то придет? Подохнет ведь, - забеспокоился Семён.
- Не успеет. В крайнем случае, из шланга мочить будем… А! Вот он, едет.
Машина-цистерна принеслась на всех парах. И ухарски тормознула вплотную к забору.
- Ты что, чёрт пьяный, делаешь! - заголосила Алина. - Всю ограду снесёшь! А делать кто будет? Ты кого нанял, козёл?! - накинулась она на мужа. - Не мог нормального человека попросить! Этому алкашу ценный груз доверить?
- Не боись, - заверил Петрович жену, - всё сделает в лучшем виде. А ты что, хотела, чтобы трезвый зенки на неё выпучил? Да всему городу раньше времени разболтал? Этому-то с пьяных глаз плевать: хоть русалка, хоть мамонт. Он одну бутылку и увидит.